Глава 27 из 27

Глава XXVI. Конец истории любви Призрака

Предыдущая глава завершает письменное повествование, оставленное Персом.

Несмотря на весь ужас положения, которое, казалось, безвозвратно обрекало их на гибель, господин де Шаньи и его спутник были спасены благодаря возвышенной самоотверженности Кристины Даэ. Остальную же часть истории я услышал из уст самого дароги.

Когда я пришёл навестить его, он всё ещё жил в своей маленькой квартирке на улице Риволи, напротив Тюильри. Он был тяжело болен, и мне потребовалось всё моё рвение историка, поклявшегося служить истине, чтобы уговорить его снова пережить ради меня эту невероятную трагедию. Его старый верный слуга Дариус провёл меня к нему. Дарога принял меня у окна, выходившего в сад Тюильри. Глаза его по-прежнему сохраняли своё великолепие, но бедное лицо казалось изнурённым. Он обрил себе голову, которую обыкновенно прикрывал каракулевой шапкой; на нём был длинный, простого покроя сюртук, и он забавлялся тем, что бессознательно вертел большими пальцами внутри рукавов; но ум его оставался ясным, и он рассказал мне свою историю с совершенной отчётливостью.

Оказывается, когда дарога открыл глаза, он обнаружил, что лежит на постели. Господин де Шаньи покоился на диване, подле шкафа. Ангел и демон бодрствовали над ними.

После обманов и наваждений камеры пыток точность деталей этой тихой мещанской комнатки, казалось, была придумана нарочно, лишь бы сбить с толку рассудок смертного, дерзнувшего забрести в эту обитель кошмара наяву. Деревянная кровать, стулья красного дерева, натёртые воском, комод, вся эта бронза, маленькие квадратные салфеточки, заботливо разложенные на спинках стульев, часы на камине и безобидные на вид шкатулки из чёрного дерева по краям, наконец, этажерка, уставленная раковинами, красными подушечками для булавок, перламутровыми лодочками и огромным страусиным яйцом, — всё это скромно освещалось лампой под абажуром, стоявшей на маленьком круглом столике: это собрание безобразной, мирной, благоразумной мебели В САМЫХ НЕДРАХ ОПЕРНЫХ ПОДВАЛОВ смущало воображение сильнее всех недавних фантастических событий.

И фигура человека в маске казалась ещё грознее в этой старомодной, чистенькой и опрятной обстановке. Он склонился над Персом и шепнул ему на ухо:

— Вам лучше, дарога?.. Вы разглядываете мою мебель?.. Это всё, что осталось у меня от моей бедной несчастной матери.

Кристина Даэ не проронила ни слова: она двигалась бесшумно, точно сестра милосердия, давшая обет молчания. Она принесла чашку с укрепляющим питьём или, быть может, с горячим чаем — он не помнил, с чем именно. Человек в маске взял её из рук девушки и подал Персу. Господин де Шаньи всё ещё спал.

Эрик влил каплю рома в чашку дароги и, указывая на виконта, сказал:

— Он пришёл в себя задолго до того, как мы узнали, живы ли вы, дарога. Он совершенно здоров. Он спит. Нельзя его будить.

Эрик на мгновение вышел из комнаты, а Перс приподнялся на локте, огляделся и увидел Кристину Даэ, сидевшую у камина. Он заговорил с ней, позвал её, но был ещё слишком слаб и снова упал на подушку. Кристина подошла к нему, положила руку ему на лоб и снова отошла. И Перс запомнил, что, уходя, она даже не взглянула на господина де Шаньи, который, правда, спокойно спал; она опять опустилась на свой стул в углу у камина, безмолвная, как сестра милосердия, давшая обет молчания.

Эрик вернулся с несколькими пузырьками, которые расставил на каминной полке. И снова шёпотом, чтобы не разбудить господина де Шаньи, он сказал Персу, усевшись рядом и пощупав ему пульс:

— Теперь вы оба спасены. И скоро я подниму вас на поверхность земли, ЧТОБЫ УГОДИТЬ МОЕЙ ЖЕНЕ.

С этими словами он поднялся и, не давая никаких дальнейших объяснений, снова исчез.

Перс теперь смотрел на тихий профиль Кристины при свете лампы. Она читала крохотную книжицу с золотым обрезом, похожую на молитвенник. Есть издания «Подражания», выглядящие именно так. В ушах у Перса всё ещё звучал тот естественный тон, каким тот произнёс: «чтобы угодить моей жене». Очень тихо он снова позвал её; но Кристина была поглощена своей книгой и не услышала его.

Эрик вернулся, приготовил дароге снадобье и посоветовал ему больше не заговаривать ни с «его женой», ни с кем-либо другим, ИБО ЭТО МОГЛО ОКАЗАТЬСЯ ВЕСЬМА ОПАСНЫМ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ ВСЕХ И КАЖДОГО.

В конце концов Перс уснул, как и господин де Шаньи, и очнулся лишь у себя дома, где за ним ходил его верный Дариус, поведавший ему, что накануне ночью его нашли прислонённым к двери его собственной квартиры, куда его принёс какой-то незнакомец, позвонивший в колокольчик и удалившийся.

Как только дарога восстановил силы и рассудок, он послал в дом графа Филиппа справиться о здоровье виконта. Ему ответили, что молодого человека никто не видел и что граф Филипп мёртв. Тело его нашли на берегу оперного озера, со стороны улицы Скриба. Перс вспомнил заупокойную мессу, которую слышал из-за стены камеры пыток, и у него не осталось сомнений ни насчёт преступления, ни насчёт преступника. Зная Эрика так, как он его знал, дарога без труда восстановил всю трагедию. Решив, что брат его бежал с Кристиной Даэ, Филипп бросился за ним в погоню по Брюссельской дороге, где, как он знал, всё было приготовлено к побегу. Не найдя беглецов, он поспешил обратно в Оперу, вспомнил странное признание Рауля о его фантастическом сопернике и узнал, что виконт всеми силами пытался проникнуть в подвалы театра и что он пропал, оставив свою шляпу в уборной примадонны рядом с пустым футляром от пистолета. И граф, у которого более не оставалось сомнений в безумии брата, в свой черёд ринулся в этот адский подземный лабиринт. Для Перса этого было достаточно, чтобы объяснить, отчего труп графа де Шаньи обнаружили на берегу озера, где несла свою стражу сирена — сирена Эрика.

Перс не колебался. Он решил уведомить полицию. Дело попало в руки следователя по фамилии Фор, человека недоверчивого, заурядного и поверхностного (пишу как думаю), с умом, совершенно неспособным принять подобное признание. Господин Фор записал показания дароги и принялся обращаться с ним как с помешанным.

Отчаявшись когда-либо добиться, чтобы его выслушали, Перс сел писать. Раз полиция не пожелала принять его свидетельство, быть может, ему обрадуется пресса; и он как раз выводил последнюю строку того повествования, которое я привёл в предыдущих главах, когда Дариус доложил о посетителе, отказавшемся назвать своё имя, не желавшем показывать лица и заявившем лишь, что не намерен уходить, пока не поговорит с дарогой.

Перс тотчас почувствовал, кто был этот необыкновенный гость, и велел ввести его. Дарога не ошибся. Это был призрак, это был Эрик!

Он выглядел крайне ослабевшим и опирался о стену, будто боясь упасть. Сняв шляпу, он обнажил лоб, белый, как воск. Остальная часть ужасного лица была скрыта под маской.

Перс поднялся на ноги, когда Эрик вошёл.

— Убийца графа Филиппа, что вы сделали с его братом и Кристиной Даэ?

Эрик пошатнулся от этого прямого удара, с минуту молчал, дотащился до стула и тяжело вздохнул. Затем заговорил короткими фразами, задыхаясь между словами:

— Дарога, не говорите мне... о графе Филиппе... Он был мёртв... к тому времени, как... я вышел из своего дома... он был мёртв... когда... запела сирена... Это была... случайность... печальная... очень печальная... случайность. Он очень неловко упал... но просто и естественно... в озеро!..

— Лжёте! — вскричал Перс.

Эрик склонил голову и произнёс:

— Я пришёл сюда... не для того, чтобы говорить о графе Филиппе... а чтобы сказать вам, что... я скоро... умру...

— Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

— Я скоро умру.

— Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

— От любви... дарога... я умираю... от любви... Вот как оно вышло... так любил её!.. И люблю её до сих пор... дарога... и умираю от любви к ней, я... говорю вам!.. Если бы вы знали, как прекрасна она была... когда позволила мне поцеловать её... живую... Это был первый... раз, дарога, первый... раз, что я поцеловал женщину... Да, живую... я поцеловал её живую... и она была прекрасна, словно мёртвая!

Перс тряхнул Эрика за руку:

— Скажете вы мне наконец, жива она или мертва?

— Зачем вы меня так трясёте? — спросил Эрик, силясь говорить более связно. — Говорю же вам, что я скоро умру... Да, я поцеловал её живую...

— А теперь она мертва?

— Говорю вам, я поцеловал её вот так, в лоб... и она не отстранила своего лба от моих губ!.. О, она добрая девушка!.. А что до того, мертва ли она, — не думаю; но я тут ни при чём... Нет, нет, она не мертва! И никто не тронет ни волоса на её голове! Она добрая, честная девушка, и она спасла вам жизнь, дарога, в ту минуту, когда я и гроша ломаного не дал бы за вашу персидскую шкуру. По правде говоря, до вас никому и дела не было. Зачем вы явились туда с этим юнцом? Вы погибли бы заодно с ним! Честное слово, как она молила меня за своего мальчишку! Но я сказал ей, что раз она повернула скорпиона, то тем самым, по своей же доброй воле, обручилась со мной и что незачем ей иметь двух женихов зараз, — а это было сущей правдой.

— Что до вас, то вас не существовало, вы перестали существовать, говорю вам, и вы должны были умереть заодно с тем, другим!.. Но заметьте, дарога, когда вы вопили как одержимый из-за воды, Кристина подошла ко мне, широко раскрыв свои прекрасные голубые глаза, и поклялась мне спасением своей души, что согласна стать МОЕЙ ЖИВОЙ ЖЕНОЙ!.. До той поры, дарога, в глубине её глаз я всегда видел свою мёртвую жену; впервые я увидел там МОЮ ЖИВУЮ ЖЕНУ. Она была искренна, — как надеялась на спасение. Она не стала бы убивать себя. Это была сделка... Полминуты спустя вся вода вернулась в озеро; и я немало с вами повозился, дарога, ибо, клянусь честью, я думал, что вам конец!.. И всё же!.. Вот вы здесь!.. Уговор был таков, что я подниму вас обоих на поверхность земли. Когда я наконец вынес вас обоих из комнаты Луи-Филиппа, я вернулся один...

— Что вы сделали с виконтом де Шаньи? — прервал его Перс.

— Ах, видите ли, дарога, я не мог вот так, разом, поднять его наверх... Он был заложником... Но и держать его в доме на озере я тоже не мог, из-за Кристины; поэтому я запер его со всеми удобствами, я славно приковал его цепью — глоток мазендеранского аромата оставил его вялым, как тряпка, — в застенке коммунаров, что находится в самой заброшенной и отдалённой части Оперы, ниже пятого подвала, куда никто никогда не заходит и где никто вас не услышит. Потом я вернулся к Кристине, она ждала меня.

Тут Эрик торжественно поднялся. Затем продолжил, но, говоря, поддался всему прежнему волнению и задрожал, как лист на ветру:

— Да, она ждала меня... ждала меня, стоя во весь рост, живая, настоящая живая невеста... как надеялась на спасение... И когда я... приблизился, робче, чем... малое дитя, она не убежала... нет, нет... она осталась... она ждала меня... я даже думаю... дарога... что она чуть-чуть... подставила лоб... о, совсем немного... лишь чуть-чуть... как живая невеста... И... и... я... поцеловал её!.. Я!.. Я!.. Я!.. И она не умерла!.. О, как это хорошо, дарога, поцеловать кого-нибудь в лоб!.. Вам не понять!.. Но я! Я!.. Моя мать, дарога, моя бедная, несчастная мать никогда... не позволяла мне поцеловать её... Она убегала... и швыряла мне мою маску!.. И ни одна другая женщина... никогда, никогда!.. Ах, вы понимаете, счастье моё было столь велико, что я заплакал. И я упал к её ногам, рыдая... и целовал её ноги... её маленькие ножки... рыдая. Вы тоже плачете, дарога... и она тоже плакала... ангел плакал!.. — Эрик громко зарыдал, и сам Перс не мог удержать слёз в присутствии этого человека в маске, который, содрогаясь плечами и прижав руки к груди, стонал попеременно то от боли, то от любви.

— Да, дарога... я чувствовал, как её слёзы текут по моему лбу... по моему, по моему!.. Они были мягкими... они были сладкими!.. Они струились под моей маской... они смешивались с моими слезами в моих глазах... да... они стекали мне на губы... Послушайте, дарога, послушайте, что я сделал... я сорвал с себя маску, чтобы не упустить ни единой её слезинки... и она не убежала!.. И она не умерла!.. Она осталась жива, плача обо мне, вместе со мной. Мы плакали вместе! Я вкусил всё счастье, какое только может дать этот мир!

И Эрик рухнул в кресло, задыхаясь:

— Ах, я ещё не умру... это будет позже... но дайте мне поплакать!.. Слушайте, дарога... слушайте вот что... Пока я лежал у её ног... я услышал, как она сказала: «Бедный, несчастный Эрик!»... И ОНА ВЗЯЛА МЕНЯ ЗА РУКУ!.. Понимаете, я стал для неё всего лишь жалким псом, готовым умереть за неё... Клянусь, дарога!.. В руке у меня было кольцо, простое золотое кольцо, которое я когда-то ей подарил... которое она потеряла... и которое я нашёл снова... обручальное кольцо, понимаете... Я вложил его в её маленькую ладонь и сказал: «Вот!.. Возьми его!.. Возьми его для себя... и для него!.. Пусть это будет моим свадебным подарком — подарком от твоего бедного, несчастного Эрика... Я знаю, что ты любишь этого мальчика... не плачь больше!..» Она спросила меня очень нежным голосом, что я хочу сказать... Тогда я дал ей понять, что для неё я всего лишь жалкий пёс, готовый умереть за неё... но что она может выйти замуж за молодого человека, когда ей будет угодно, потому что она плакала со мной и смешала свои слёзы с моими!..

Волнение Эрика было так велико, что ему пришлось попросить Перса не смотреть на него, ибо он задыхался и должен был снять маску. Дарога подошёл к окну и распахнул его. Сердце его было полно жалости, но он старательно держал взгляд устремлённым на деревья в саду Тюильри, дабы не увидеть лица чудовища.

— Я пошёл и освободил молодого человека, — продолжал Эрик, — и сказал ему следовать за мной к Кристине... Они целовались передо мной в комнате в стиле Луи-Филиппа... На пальце у Кристины было моё кольцо... Я взял с Кристины клятву, что она вернётся однажды ночью, когда я умру, переправится через озеро со стороны улицы Скриба и похоронит меня в глубочайшей тайне вместе с золотым кольцом, которое она должна была носить до того часа... Я сказал ей, где она найдёт моё тело и что с ним делать... Затем Кристина поцеловала меня — впервые, сама, по своей воле, вот сюда, в лоб, — не смотрите, дарога! — сюда, в лоб... в мой лоб, мой собственный, — не смотрите, дарога! — и они ушли вдвоём... Кристина перестала плакать... Плакал только я... Дарога, дарога, если Кристина сдержит своё обещание, она скоро вернётся!..

Перс не задавал ему больше вопросов. Он совершенно успокоился насчёт участи Рауля де Шаньи и Кристины Даэ; никто не усомнился бы в словах рыдающего Эрика в ту ночь.

Чудовище снова надело маску и собралось с силами, чтобы покинуть дарогу. Он сказал ему, что, когда почувствует близость конца, пришлёт ему в благодарность за доброту, которую Перс когда-то ему выказал, самое дорогое, что есть у него на свете: все бумаги Кристины Даэ, которые она написала для Рауля и оставила у Эрика, а также несколько принадлежавших ей вещей — пару перчаток, пряжку от туфли и два носовых платка. В ответ на вопросы Перса Эрик рассказал ему, что двое молодых людей, едва оказавшись на свободе, решили отправиться на поиски священника в какое-нибудь уединённое место, где они смогли бы укрыть своё счастье, и что с этой целью они выехали с «северного вокзала мира». Наконец, Эрик рассчитывал, что Перс, как только получит обещанные реликвии и бумаги, сообщит молодой чете о его смерти и оповестит о ней в «Эпок».

Вот и всё. Перс проводил Эрика до двери своей квартиры, а Дариус помог ему спуститься на улицу. Его ждал экипаж. Эрик сел в него; и Перс, вернувшийся к окну, услышал, как он сказал кучеру:

— В Оперу.

И экипаж укатил в ночь.

Перс видел бедного, несчастного Эрика в последний раз. Три недели спустя «Эпок» напечатала это объявление:

«Эрик умер».

Эпилог.

Итак, я поведал странную, но правдивую историю Призрака Оперы. Как я заявил на первой странице этого сочинения, ныне уже невозможно отрицать, что Эрик действительно существовал. Сегодня в распоряжении каждого столько доказательств его существования, что мы можем логически проследить действия Эрика на протяжении всей трагедии семейства Шаньи.

Нет нужды повторять здесь, до какой степени это дело взволновало столицу. Похищение певицы, гибель графа де Шаньи при столь исключительных обстоятельствах, исчезновение его брата, усыпление газовщика Оперы и двух его помощников — какие трагедии, какие страсти, какие преступления окружили идиллию Рауля и милой, очаровательной Кристины!.. Что сталось с той дивной, загадочной артисткой, о которой мир никогда, никогда больше не услышит?.. Её изображали жертвой соперничества между двумя братьями; и никто не подозревал, что произошло на самом деле, никто не понимал, что, коль скоро Рауль и Кристина оба исчезли, оба удалились далеко от света, чтобы насладиться счастьем, которое они не пожелали бы предавать огласке после необъяснимой смерти графа Филиппа... Однажды они сели в поезд на «северном вокзале мира»... Быть может, и я однажды сяду в поезд на том вокзале и отправлюсь искать у твоих озёр, о Норвегия, о безмолвная Скандинавия, быть может, ещё живые следы Рауля и Кристины, а также матушки Валериус, исчезнувшей в то же самое время!.. Быть может, однажды я услышу, как одинокое эхо Севера повторяет пение той, что знала Ангела Музыки!..

Долгое время спустя после того, как дело было сдано в архив по недалёкому усердию господина следователя Фора, газеты время от времени предпринимали попытки проникнуть в тайну. Лишь одна вечерняя газета, знавшая все театральные сплетни, написала:

«Мы узнаём руку Призрака Оперы».

Да и то было написано в насмешку.

Один лишь Перс знал всю правду и владел главными доказательствами, которые попали к нему вместе с благочестивыми реликвиями, обещанными призраком. На мою долю выпало дополнить эти доказательства с помощью самого дароги. День за днём я держал его в курсе того, как продвигаются мои изыскания; и он направлял их. Он не бывал в Опере многие-многие годы, но сохранил самое точное воспоминание о здании, и лучшего проводника, способного помочь мне отыскать его самые потаённые закоулки, нельзя было и вообразить. Он также подсказал мне, где собрать дальнейшие сведения, кого расспросить; и он послал меня навестить господина Полиньи в тот час, когда бедняга уже испускал последний вздох. Я и не подозревал, что он так тяжело болен, и никогда не забуду того впечатления, которое произвели на него мои вопросы о призраке. Он глядел на меня так, словно я был дьяволом, и отвечал лишь несколькими бессвязными фразами, которые, впрочем, показывали — и это было главное — всю глубину смятения, внесённого П. О. в своё время в эту и без того весьма беспокойную жизнь (ибо господин Полиньи был из тех, кого называют прожигателями жизни).

Когда я пришёл и рассказал Персу о скудных результатах моего визита к господину Полиньи, дарога слабо улыбнулся и сказал:

— Полиньи так и не узнал, до какой степени этот необыкновенный проходимец Эрик водил его за нос. — Перс, кстати, говорил об Эрике то как о полубоге, то как о последнем из ничтожеств. — Полиньи был суеверен, и Эрик это знал. Эрику было ведомо почти всё об общественных и частных делах Оперы. Когда господин Полиньи услышал, как таинственный голос поведал ему в ложе номер пять о том, как он проводит своё время и злоупотребляет доверием своего компаньона, он не стал дожидаться продолжения. Приняв сперва этот голос за глас небесный, он счёл себя проклятым; а затем, когда голос начал требовать денег, он понял, что стал жертвой ловкого шантажиста, в чьи сети угодил и сам Дебьенн. Оба они, уже утомлённые управлением по разным причинам, ушли, не пытаясь глубже разобраться в личности этого странного П. О., навязавшего им столь диковинный устав. Они завещали всю тайну своим преемникам и вздохнули с облегчением, избавившись от дела, которое ставило их в тупик, ничуть при этом не забавляя.

Затем я заговорил о двух преемниках и выразил своё удивление тем, что в «Воспоминаниях директора» господин Моншармен так подробно описывает поведение Призрака Оперы в первой части книги и почти не упоминает о нём во второй. В ответ на это Перс, знавший ВОСПОМИНАНИЯ так досконально, словно сам их написал, заметил, что я найду объяснение всему делу, если лишь припомню несколько строк, которые Моншармен посвящает призраку в упомянутой второй части. Привожу эти строки, особенно любопытные тем, что описывают весьма простой способ, каким был улажен знаменитый случай с двадцатью тысячами франков:

«Что до П. О., чьи любопытные проделки я отчасти изложил в первой части своих Воспоминаний, скажу лишь, что одним добровольным благородным поступком он искупил все треволнения, которые причинил моему дорогому другу и компаньону и, признаться, мне самому. Он, без сомнения, почувствовал, что и у шутки есть пределы, особенно когда она столь дорого обходится и когда о ней уже уведомлён полицейский комиссар, ибо в тот самый момент, когда мы условились встретиться в нашем кабинете с господином Мифруа, чтобы поведать ему всю историю, несколько дней спустя после исчезновения Кристины Даэ, мы обнаружили на столе Ришара большой конверт с надписью красными чернилами: „С ПОКЛОНОМ ОТ П. О.“. В нём лежала та крупная сумма, которую ему на время удалось шутки ради выманить из кассы. Ришар тотчас же счёл, что нам следует этим удовольствоваться и закрыть дело. Я согласился с Ришаром. Всё хорошо, что хорошо кончается. Что скажете, П. О.?»

Разумеется, Моншармен, особенно после того как деньги были возвращены, продолжал полагать, что на короткое время сделался мишенью для ришарова остроумия, тогда как Ришар, со своей стороны, был убеждён, что Моншармен потешался, выдумав всю историю с Призраком Оперы от начала до конца, дабы отомстить за пару шуток.

Я попросил Перса рассказать мне, каким же трюком призраку удалось вытащить двадцать тысяч франков из кармана Ришара, несмотря на английскую булавку. Он ответил, что в эту мелочь не вникал, но что, если я сам пожелаю провести расследование на месте, я непременно найду разгадку в директорском кабинете, если вспомню, что Эрика не зря прозвали любовником через люк. Я пообещал Персу заняться этим, как только у меня будет время, и могу тотчас же сообщить читателю, что результаты моего расследования оказались вполне удовлетворительными; я и сам едва верил, что мне удастся обнаружить столько неоспоримых доказательств подлинности приписываемых призраку деяний.

Рукопись Перса, бумаги Кристины Даэ, показания, данные мне людьми, которые прежде служили под началом господ Ришара и Моншармена, самой малышкой Мег (достойной госпожи Жири, с прискорбием сообщаю, уже нет в живых) и Сорелли, которая ныне живёт в уединении в Лувесьене, — все документы, касающиеся существования призрака, которые я намерен передать в архив Оперы, были проверены и подтверждены множеством важных находок, коими я по праву горжусь. Мне не удалось отыскать дом на озере — Эрик замуровал все потайные входы.[1] Зато я обнаружил тайный ход коммунаров, дощатая обшивка которого местами уже рассыпается, а также люк, через который Рауль и Перс проникли в подвалы оперного театра. В темнице коммунаров я приметил множество инициалов, начертанных на стенах несчастными узниками, которых там держали; и среди них были «Р» и «Ш». Р. Ш.: Рауль де Шаньи. Эти буквы там и по сей день.

Если читатель посетит Оперу как-нибудь утром и испросит позволения побродить где вздумается, без сопровождения глупого экскурсовода, пусть он пройдёт в ложу номер пять и постучит кулаком или тростью по огромной колонне, отделяющей эту ложу от сценической. Он обнаружит, что колонна звучит гулко. После этого пусть его не изумляет предположение, что в ней помещался голос призрака: внутри колонны хватит места двоим. Если же вас удивляет, что, когда происходили те разнообразные события, никто не обернулся посмотреть на колонну, вы должны помнить, что она являла собой вид сплошного мрамора и что заключённый в ней голос словно бы доносился с противоположной стороны, ибо, как мы видели, призрак был искусным чревовещателем.

Колонна была затейливо изваяна и украшена резцом скульптора; и я не теряю надежды однажды отыскать то украшение, которое можно было поднимать или опускать по желанию, дабы обеспечить таинственную переписку призрака с госпожой Жири и проявления его щедрости.

Однако все эти открытия — ничто, на мой взгляд, в сравнении с тем, которое мне удалось совершить в присутствии временного управляющего, в директорском кабинете, в паре дюймов от кресла у письменного стола, и которое заключалось в люке шириной с половицу и длиной не более человеческого предплечья; в люке, откидывающемся, как крышка коробки; в люке, сквозь который я вижу, как проникает рука и ловко шарит в кармане фрака.

Вот куда девались сорок тысяч франков!.. И вот тем же путём, посредством какого-то трюка, они были возвращены.

Заговорив об этом с Персом, я сказал:

— Итак, раз сорок тысяч франков были возвращены, мы можем заключить, что Эрик попросту забавлялся этим своим уставом?

— Даже не думайте! — возразил он. — Эрику нужны были деньги. Считая себя стоящим вне человеческого рода, он не был скован никакими угрызениями совести и пользовался своими незаурядными способностями к ловкости и воображению, полученными им в возмещение за его чудовищное безобразие, чтобы поживиться за счёт себе подобных. Причина, по которой он вернул сорок тысяч франков по собственной воле, состояла в том, что они были ему больше не нужны. Он отказался от брака с Кристиной Даэ. Он отрёкся от всего, что находится на поверхности земли.

Согласно рассказу Перса, Эрик родился в маленьком городке неподалёку от Руана. Он был сыном мастера-каменщика. Ещё в раннем детстве он бежал из отцовского дома, где его безобразие внушало родителям ужас и отвращение. Некоторое время он бродил по ярмаркам, где какой-то балаганщик показывал его как «живой труп». Судя по всему, он пересёк всю Европу, кочуя с ярмарки на ярмарку, и завершил своё необыкновенное образование артиста и мага у самого источника искусства и волшебства — среди цыган. Один период жизни Эрика остался совершенно тёмным. Его видели на ярмарке в Нижнем Новгороде, где он выставлял себя во всём своём отвратительном великолепии. Он уже тогда пел так, как никто на этой земле не пел до него; он владел искусством чревовещания и показывал столь удивительные фокусы, что караваны, возвращавшиеся в Азию, толковали о нём на всём протяжении своего пути. Так его слава проникла за стены дворца в Мазендеране, где маленькая султанша, любимица шахиншаха, изнывала от скуки. Один торговец мехами, возвращаясь в Самарканд из Нижнего Новгорода, поведал о чудесах, которые он видел в шатре Эрика. Торговца призвали во дворец, и дароге Мазендерана было поручено расспросить его. Затем дароге было приказано отыскать Эрика. Он привёз его в Персию, где на протяжении нескольких месяцев воля Эрика была законом. Он был повинен в немалом числе ужасов, ибо, казалось, не ведал разницы между добром и злом. Он хладнокровно участвовал в ряде политических убийств; и обратил свой дьявольский изобретательский дар против эмира Афганистана, воевавшего с персидской империей. Шах проникся к нему симпатией.

Это было время розовых часов Мазендерана, о которых нам приоткрыл завесу рассказ дароги. У Эрика были весьма оригинальные представления об архитектуре, и он замышлял дворец так, как фокусник мастерит шкатулку с секретом. Шах повелел ему возвести здание такого рода. Эрик исполнил повеление; и постройка вышла столь хитроумной, что Его Величество мог передвигаться внутри неё незамеченным и исчезать так, что не было ни малейшей возможности разгадать этот трюк. Когда шахиншах увидел себя обладателем этого сокровища, он приказал выколоть Эрику его жёлтые глаза. Но затем он сообразил, что, даже ослепнув, Эрик всё равно сможет построить столь же поразительный дом для другого государя; и что, пока Эрик жив, кто-нибудь непременно будет знать тайну чудесного дворца. Было решено предать Эрика смерти вместе со всеми работниками, трудившимися под его началом. Исполнение этого гнусного приказа было возложено на дарогу Мазендерана. Эрик оказал ему кое-какие небольшие услуги и не раз доставлял ему от души посмеяться. Он спас Эрика, снабдив его средствами к бегству, но едва не поплатился за своё великодушное снисхождение головой.

К счастью для дароги, на берегу Каспийского моря нашли наполовину расклёванный хищными птицами труп, который приняли за тело Эрика, ибо друзья дароги обрядили останки в одежду, принадлежавшую Эрику. Дарога отделался утратой императорской милости, конфискацией имущества и приказом о вечном изгнании. Однако, будучи членом царствующего дома, он продолжал получать из персидской казны ежемесячную пенсию в несколько сотен франков; на неё он и поселился в Париже.

Что до Эрика, то он отправился в Малую Азию, а оттуда в Константинополь, где поступил на службу к султану. Чтобы объяснить, какие услуги он мог оказать монарху, преследуемому вечными страхами, мне достаточно сказать, что именно Эрик соорудил все те знаменитые люки, потайные покои и загадочные сейфы, которые обнаружились в Йылдыз-Киоске после последней турецкой революции. Он также изобрёл тех автоматов, одетых, как султан, и во всём похожих на султана,[2] которые заставляли людей верить, будто повелитель правоверных бодрствует в одном месте, тогда как на самом деле он спал совсем в другом.

Разумеется, ему пришлось оставить службу у султана по той же причине, по какой он бежал из Персии: он знал слишком много. Затем, устав от своей полной приключений, грозной и чудовищной жизни, он возмечтал стать кем-нибудь «таким же, как все». И он сделался подрядчиком, обыкновенным подрядчиком, строящим обыкновенные дома из обыкновенных кирпичей. Он подал заявку на подряд по части фундаментов Оперы. Его смету приняли. Когда же он оказался в подвалах громадного театра, его художественная, причудливая, колдовская натура вновь взяла верх. Да и разве не был он по-прежнему безобразен? Он мечтал устроить для себя жилище, неведомое всему остальному свету, где он мог бы навеки укрыться от людских глаз.

Читатель знает и догадывается об остальном. Всё это вполне согласуется с этой невероятной и вместе с тем правдивой историей. Бедный, несчастный Эрик! Пожалеть ли нам его? Проклясть ли? Он просил лишь о том, чтобы стать «кем-нибудь», как все прочие. Но он был слишком безобразен! И ему пришлось скрывать свой гений ИЛИ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИМ ДЛЯ ФОКУСОВ, тогда как с обыкновенным лицом он был бы одним из самых замечательных людей на свете! У него было сердце, способное вместить владычество над целым миром; а в конце концов ему пришлось довольствоваться подвалом. Ах да, нам поневоле приходится пожалеть призрака Оперы.

Я молился над его бренными останками, дабы Господь явил ему милосердие, несмотря на все его преступления. Да, я уверен, совершенно уверен, что молился подле его тела на днях, когда его извлекли из того места, где закапывали фонографические валики. Это был его скелет. Я узнал его не по безобразию черепа, ибо все люди безобразны, пролежав в земле так долго, а по простому золотому кольцу, которое он носил и которое Кристина Даэ, конечно же, надела ему на палец, когда пришла похоронить его, как обещала.

Скелет лежал возле маленького колодца, в том самом месте, где Ангел музыки впервые держал лишившуюся чувств Кристину Даэ в своих дрожащих объятиях, в ту ночь, когда унёс её вниз, в подвалы оперного театра.

И что же теперь они собираются делать с этим скелетом? Уж конечно, они не зароют его в общей могиле!.. Я утверждаю, что место скелета призрака Оперы — в архивах Национальной академии музыки. Это не какой-нибудь обыкновенный скелет.

[1] И всё же я убеждён, что добраться до него не составило бы труда, осушив озеро, о чём я неоднократно просил Министерство изящных искусств. Я говорил об этом с г-ном Дюжарден-Бометцем, помощником министра изящных искусств, всего за сорок восемь часов до выхода этой книги в свет. Как знать, быть может, партитура «ТОРЖЕСТВУЮЩЕГО ДОН ЖУАНА» ещё будет отыскана в доме на озере?

[2] См. интервью специального корреспондента газеты «МАТЕН» с Мохаммедом-Али-беем на другой день после вступления салоникских войск в Константинополь.

КОНЕЦ

Парижский оперный театр

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ РОМАНА ГАСТОНА ЛЕРУ «ПРИЗРАК ОПЕРЫ»

О том, что г-н Леру взял местом действия своего повествования Парижскую оперу такой, какова она в действительности, а не создал здание из своего воображения, свидетельствует это любопытное её описание, взятое из статьи, появившейся в журнале «Скрибнерс Мэгэзин» в 1879 году, вскоре после завершения постройки:

«Новый оперный театр, начатый при Империи и оконченный при Республике, есть самое совершенное сооружение подобного рода в мире и во многих отношениях самое прекрасное. Ни одна европейская столица не обладает оперным театром столь всеобъемлющим по замыслу и исполнению, и ни одна не может похвалиться зданием равно обширным и великолепным.

Место для оперного театра было выбрано в 1861 году. Было решено заложить фундамент необычайно глубокий и прочный. Заведомо было известно, что встретится вода, но невозможно было предвидеть, на какой глубине и в каком количестве она обнаружится. Необычайная глубина требовалась ещё и потому, что устройство сцены должно было позволять опускать на своей раме декорацию высотою в пятьдесят футов. А потому необходимо было заложить в напоённой водою почве фундамент, который был бы достаточно прочен, чтобы выдержать вес в 22 000 000 фунтов, и в то же время совершенно сух, ибо подвалы предназначались для хранения декораций и реквизита. Пока велись работы, котлован очищали от воды при помощи восьми насосов, приводимых в действие паровой силой и работавших без перерыва день и ночь со второго марта по тринадцатое октября. Пол подвала был покрыт слоем бетона, затем двумя слоями цемента, ещё одним слоем бетона и слоем битума. Стена состоит из наружной стены, возведённой наподобие перемычки, кирпичной стены, слоя цемента и собственно стены толщиною чуть более ярда. По завершении всего этого пространство залили водою, дабы жидкость, проникая в мельчайшие щели, оставила осадок, который закупорил бы их вернее и совершеннее, нежели то возможно было бы сделать вручную. Двенадцать лет минуло, прежде чем здание было окончено, и за это время выяснилось, что принятые предосторожности обеспечили полную непроницаемость и прочность.

События 1870 года прервали работу как раз тогда, когда её собирались вести с наибольшим рвением, и новый оперный театр получил новое, непредвиденное употребление. Во время осады он был обращён в обширный военный склад и наполнен разнородной кучей всякого добра. После осады здание перешло в руки Коммуны, и крыша была превращена в станцию воздушных шаров. Причинённый ущерб, впрочем, оказался незначительным.

Прекрасный камень, употреблённый при постройке, был привезён из каменоломен Швеции, Шотландии, Италии, Алжира, Финляндии, Испании, Бельгии и Франции. Пока велись работы над наружной частью, здание было укрыто деревянной оболочкой, сделанной прозрачной благодаря тысячам маленьких стёкол. В 1867 году толпа людей, вооружённых молотами и топорами, сорвала с театра его облачение и явила во всём его блеске величественное сооружение. Никакая картина не в силах передать всей полноты богатых красок этого здания и того гармонического тона, что рождается из искусного сочетания множества разнородных материалов. Впечатление от фасада завершает купол зрительного зала, увенчанный бронзовым колпаком, скупо украшенным позолотою. Далее, вровень с башнями собора Парижской Богоматери, высится фронтон крыши над сценой; по обоим её концам вздымается «Пегас» работы г-на Лекена, а на вершине господствует бронзовая группа г-на Милле, изображающая «Аполлона, возносящего золотую лиру». Аполлон, к слову, полезен не менее, чем декоративен, ибо его лира увенчана металлическим остриём, исполняющим службу громоотвода и отводящим жидкость по телу и вниз, по нижним членам бога.

Зритель, поднявшись на десять ступеней и оставив позади себя портал, попадает в вестибюль, где стоят статуи Люлли, Рамо, Глюка и Генделя. Десять ступеней из зелёного шведского мрамора ведут во второй вестибюль, где помещаются билетные кассы. Посетители, входящие через павильон, отведённый для экипажей, проходят через прихожую, где расположены билетные конторы. Большая часть публики, прежде чем войти в зрительный зал, минует обширный круглый вестибюль, находящийся в точности под ним. Потолок этой части здания поддерживают шестнадцать желобчатых колонн из юрского камня с капителями белого мрамора, образующих портик. Здесь слугам надлежит ожидать своих господ, а зрители могут оставаться, пока не подадут их экипажи. Третий вход, совершенно обособленный от прочих, предназначен для главы государства. Часть здания, отведённая для нужд императора Наполеона, должна была включать переднюю для телохранителей; салон для адъютантов; большой салон и малый — для императрицы; помещения для шляп и плащей и прочее. Более того, в непосредственной близости от входа надлежало устроить конюшни для трёх карет, для лошадей форейторов и для двадцати одного всадника, составлявшего эскорт; помещение для отряда пехоты из тридцати одного человека и десяти сан-гардов, а также конюшню для их лошадей; и, помимо того, салон для пятнадцати или двадцати слуг. Таким образом, следовало предусмотреть, чтобы эта часть здания могла вместить около ста человек, пятьдесят лошадей и полдюжины карет. Падение Империи повлекло за собою некоторые перемены, однако и поныне здесь сохраняется достаточно места на случай надобности.

Своим новаторским замыслом, безупречной соразмерностью и редкостным великолепием материала главная лестница бесспорно составляет одну из самых примечательных особенностей здания. Зрителю, только что прошедшему сквозь павильон абонентов, она являет великолепную картину. Отсюда он созерцает потолок, образованный центральной площадкой; и он, и поддерживающие его колонны, сложенные из эшайонского камня, испещрены арабесками и отягощены украшениями; ступени сделаны из белого мрамора, а балясины из античного красного мрамора покоятся на цоколях зелёного мрамора и несут балюстраду из оникса. Направо и налево от этой площадки идут лестницы к ярусу, находящемуся вровень с первым рядом лож. На этом ярусе стоят тридцать монолитных колонн из сарранколенского мрамора с базами и капителями белого мрамора. К соответствующим стенам прислонены пилястры из камня цвета персикового цвета и фиалки. Пришлось извлечь из каменоломни более пятидесяти глыб, чтобы найти тридцать безупречных монолитов.

«Танцевальное фойе представляет особый интерес для завсегдатаев Оперы. Это место встреч, куда с 1870 года, по заведённому обычаю, допускаются в антрактах абоненты трёх спектаклей в неделю. Три громадных зеркала покрывают заднюю стену фойе, а люстра со ста семью рожками заливает его светом. Живопись включает двадцать овальных медальонов, на которых изображены двадцать самых прославленных танцовщиц с тех пор, как во Франции существует опера, и четыре панно кисти г-на Буланже, олицетворяющие „Военный танец“, „Сельский танец“, „Танец любви“ и „Вакхический танец“. В то время как дамы кордебалета принимают в этом фойе своих поклонников, они могут упражняться в па. Для этого в удобных местах закреплены обитые бархатом станки, а полу придан тот же наклон, что и на сцене, дабы затраченный труд шёл на пользу представлению. Фойе певцов, расположенное на том же этаже, куда менее оживлённое пристанище, нежели танцевальное фойе, ибо вокалисты редко покидают свои уборные, прежде чем их не вызовут на сцену. Это фойе украшают тридцать панно с портретами артистов, прославленных в летописях Оперы.

Некоторое представление… можно составить, посидев перед привратницкой за час до начала спектакля. Сперва появляются сценические плотники, которых всегда семьдесят, а порой, когда дают, к примеру, „Африканку“ с её корабельной сценой, и все сто десять человек. Затем идут сценические обойщики, единственная обязанность которых — стелить ковры, вешать занавеси и тому подобное; газовщики и отряд пожарных. За ними следуют клакёры, вызывальщики, реквизиторы, костюмеры, парикмахеры, статисты и артисты. Статистов около сотни; иные наняты на год, но „массовку“ обыкновенно набирают в последнюю минуту, и это по большей части рабочие люди, ищущие прибавки к своему скудному заработку. Хористов около сотни, а музыкантов около восьмидесяти.

Далее нашему взору предстают берейторы, чьих лошадей поднимают на сцену подъёмником; электрики, ведающие световыми батареями; гидравлики, отвечающие за водные устройства в балетах вроде „Источника“; пиротехники, готовящие пожар в „Пророке“; цветочники, обряжающие сад Маргариты, и целая рать мелких служащих. Весь этот персонал устроен так: восемьдесят уборных отведено артистам, каждая из которых включает небольшую переднюю, собственно уборную и чуланчик. Помимо этих помещений, Опера располагает уборной на шестьдесят хористов-мужчин и другой — на пятьдесят хористок; третьей — на тридцать четыре танцовщика; четырьмя уборными на двадцать танцовщиц разных разрядов; уборной на сто девяносто статистов и так далее».

Несколько цифр, взятых из статьи, дадут понятие об огромной вместимости и совершенном удобстве здания. «Здесь 2531 дверь и 7593 ключа; 14 печей и топок отапливают здание; газовые трубы, соединённые вместе, образовали бы трубопровод длиною почти в шестнадцать миль; 9 резервуаров и два бака вмещают 22 222 галлона воды и распределяют её по трубам общей длиной в 22 829 2/5 фута; 538 человек имеют отведённые им места для переодевания. У музыкантов есть фойе со ста шкафчиками для инструментов».

О своём посещении здания Оперы автор замечает, что оно «было столь же ошеломляющим, сколь и приятным. Исполинские лестницы и колоссальные залы, огромные фрески и необъятные зеркала, золото и мрамор, атлас и бархат представали взору на каждом шагу».

В недавнем письме г-н Андре Кастень, чьи замечательные картины иллюстрируют этот текст, говорит о реке или озере под зданием Оперы и упоминает о том, что ныне там пролегают также три туннеля городской железной дороги, один над другим.