Глава 25 из 27

Глава XXIV. «Бочки!.. Бочки!.. Кому бочки?..»

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ПЕРСА

Я уже говорил, что комната, в которой мы с виконтом де Шаньи оказались заперты, представляла собой правильный шестиугольник, целиком выложенный зеркалами. С тех пор подобных комнат видели немало, главным образом на выставках: их называют «дворцами иллюзий» или как-нибудь в этом роде. Но изобретение целиком принадлежит Эрику, который построил первую комнату такого рода у меня на глазах, во времена розовых часов Мазендерана. Стоило поместить в одном из углов какой-нибудь декоративный предмет, скажем колонну, — и тотчас возникал зал с тысячью колонн; ибо благодаря зеркалам настоящая комната умножалась на шесть шестиугольных комнат, и каждая из них, в свою очередь, умножалась до бесконечности. Но маленькая султанша скоро пресытилась этой ребяческой забавой, и тогда Эрик преобразил своё изобретение в «камеру пыток». Вместо архитектурного мотива, помещённого в углу, он поставил железное дерево. Это дерево с раскрашенными листьями было в точности как живое, а сделано из железа, чтобы устоять перед всеми нападениями «пациента», запертого в камере пыток. Мы увидим, каким образом получавшаяся таким способом картина дважды мгновенно сменялась двумя другими, следующими одна за другой, — благодаря автоматическому вращению барабанов, или валиков, стоявших по углам. Валики эти были разделены на три части, входящие в углы между зеркалами, и каждая часть несла на себе декорацию, которая появлялась в поле зрения по мере того, как валик поворачивался вокруг своей оси.

Стены этой странной комнаты не давали пациенту ни за что ухватиться, ибо, если не считать прочного декоративного предмета, были попросту заставлены зеркалами, достаточно толстыми, чтобы выдержать любой натиск жертвы, которую бросали в камеру с пустыми руками и босыми ногами.

Мебели не было никакой. Потолок мог зажигаться. Хитроумная система электрического отопления, которой с тех пор подражали, позволяла по желанию повышать температуру стен и комнаты.

Я привожу все эти подробности вполне естественного изобретения, которое при помощи нескольких раскрашенных ветвей создаёт сверхъестественную иллюзию экваториального леса, пылающего под тропическим солнцем, — дабы никто не усомнился в нынешнем равновесии моего рассудка и не счёл себя вправе сказать, что я безумец, или лжец, или что я принимаю его за глупца.[1]

Теперь вернусь к событиям, на которых остановился. Когда потолок зажёгся и вокруг нас стал виден лес, изумление виконта было безмерным. Этот непроходимый лес с бесчисленными стволами и ветвями поверг его в ужасное смятение. Он провёл ладонями по лбу, словно желая отогнать сон; он моргал; и на мгновение забыл прислушиваться.

Я уже говорил, что вид леса нисколько меня не удивил; а потому я прислушивался за нас обоих к тому, что происходило в соседней комнате. Наконец, внимание моё привлекла особенно — и не столько сама картина, сколько зеркала, её создававшие. Зеркала эти местами были разбиты. Да, они были помечены и исцарапаны; их «звёздчато» покололи, несмотря на всю их прочность; и это доказывало мне, что камера пыток, в которой мы теперь находились, УЖЕ СЛУЖИЛА СВОЕЙ ЦЕЛИ.

Да, какой-то несчастный, чьи ноги не были босы, как у жертв розовых часов Мазендерана, несомненно, попался в эту «смертельную иллюзию» и, обезумев от ярости, бил ногами по этим зеркалам, которые всё равно продолжали отражать его муки. А ветвь дерева, на которой он покончил со своими страданиями, была устроена так, что перед смертью он в последнее утешение увидел тысячу людей, корчащихся вместе с ним.

Да, Жозеф Бюке, без всякого сомнения, прошёл через всё это! Суждено ли нам умереть, как умер он? Я так не думал, ибо знал, что у нас есть несколько часов и что я сумею употребить их с большей пользой, чем Жозеф Бюке. В конце концов, мне были досконально известны почти все «хитрости» Эрика; и теперь или никогда настало время обратить мои знания на дело.

Прежде всего я отказался от всякой мысли вернуться в тот проход, что привёл нас в эту проклятую камеру. Я не стал утруждать себя размышлениями о том, нельзя ли сдвинуть внутренний камень, закрывавший проход, — по той простой причине, что об этом не могло быть и речи. Мы упали в камеру пыток со слишком большой высоты; никакой мебели, чтобы дотянуться до этого прохода, не было; не помогали ни ветвь железного дерева, ни даже плечи друг друга.

Существовал лишь один возможный выход — тот, что вёл в комнату Луи-Филиппа, где находились Эрик и Кристина Даэ. Но, хотя со стороны Кристины этот выход выглядел как обыкновенная дверь, для нас он был совершенно невидим. Стало быть, нам предстояло попытаться открыть его, даже не зная, где он.

Когда я вполне убедился, что со стороны Кристины Даэ нам не на что надеяться, когда я услышал, как чудовище тащит бедную девушку из комнаты Луи-Филиппа, ДАБЫ ОНА НЕ ПОМЕШАЛА НАШИМ ПЫТКАМ, я решил приняться за дело без промедления.

Но сначала мне надо было успокоить господина де Шаньи, который уже метался, как безумец, издавая бессвязные крики. Обрывки разговора, которые он уловил между Кристиной и чудовищем, немало способствовали тому, чтобы вывести его из себя; прибавьте к этому потрясение от волшебного леса и палящий зной, от которого по вискам его уже начинал струиться пот, — и вам нетрудно будет понять его состояние. Он выкрикивал имя Кристины, размахивал пистолетом, бился лбом о стекло, пытаясь пробежать по прогалинам призрачного леса. Словом, пытка начинала оказывать своё колдовское действие на неподготовленный к ней рассудок.

Я изо всех сил старался склонить бедного виконта прислушаться к доводам разума. Я заставил его потрогать зеркала, и железное дерево, и ветви, и объяснил ему, ссылаясь на законы оптики, всю ту светящуюся картину, что нас окружала и жертвами которой нам вовсе не следовало становиться, подобно простым невеждам.

— Мы в комнате, в маленькой комнате; вот что вы должны твердить себе. И мы выйдем из комнаты, как только отыщем дверь.

И я пообещал ему, что, если он позволит мне действовать и не будет мешать криками и беготнёй взад-вперёд, я меньше чем за час раскрою секрет двери.

Тогда он растянулся на полу, как делают в лесу, и объявил, что будет ждать, пока я не найду дверь из леса, ибо ничего лучшего всё равно не остаётся! И прибавил, что оттуда, где он лежит, «вид великолепный»! Пытка действовала, несмотря на всё, что я говорил.

Сам же я, забыв о лесе, взялся за одну из зеркальных панелей и принялся ощупывать её во всех направлениях, отыскивая слабое место, на которое нужно нажать, чтобы повернуть дверь по устроенной Эриком системе шарниров. Этим слабым местом могла быть простая крапинка на стекле, не больше горошины, под которой скрывалась пружина. Я искал и искал. Я ощупывал так высоко, как только могли достать руки. Эрик был примерно одного роста со мной, и я подумал, что он не поместил бы пружину выше, чем подходило его сложению.

Ощупывая одну панель за другой с величайшей тщательностью, я старался не потерять ни минуты, ибо всё сильнее изнемогал от жары, и мы буквально жарились в этом пылающем лесу.

Я трудился таким образом полчаса и покончил с тремя панелями, когда, на беду, обернулся, услышав приглушённое восклицание виконта.

— Я задыхаюсь, — сказал он. — Все эти зеркала пышут адским жаром! Думаете, вы скоро найдёте пружину? Если вы провозитесь ещё долго, нас изжарят живьём!

Мне было отрадно услышать от него такие речи. Он не сказал ни слова о лесе, и я надеялся, что рассудок моего спутника ещё какое-то время устоит перед пыткой. Но он прибавил:

— Меня утешает то, что чудовище дало Кристине срок до одиннадцати завтрашнего вечера. Если мы не сумеем выбраться отсюда и прийти ей на помощь, мы по крайней мере умрём раньше её! Тогда заупокойная месса Эрика послужит для всех нас разом!

И он глотнул горячего воздуха, отчего едва не лишился чувств.

Так как у меня не было тех же отчаянных причин смириться со смертью, что у господина виконта, я, ободрив его словом, вернулся к своей панели, но совершил ошибку, сделав несколько шагов, пока говорил, и в путанице призрачного леса уже не мог с уверенностью найти свою панель! Пришлось начинать всё сначала, наугад, на ощупь, шаря и нащупывая.

Теперь и мною, в свой черёд, овладела лихорадка... ибо я не находил ничего, ровным счётом ничего. В соседней комнате царило безмолвие. Мы окончательно затерялись в лесу, без выхода, без компаса, без проводника, без чего бы то ни было. О, я знал, что нас ждёт, если никто не придёт нам на помощь... или если я не найду пружину! Но сколько я ни искал, я не находил ничего, кроме ветвей, прекрасных ветвей, что вставали прямо передо мной или изящно раскидывались над моей головой. Но тени они не давали. И это было вполне естественно, ведь мы находились в экваториальном лесу, с солнцем прямо над головами, в лесу африканском.

Мы с господином де Шаньи то и дело снимали и снова надевали свои сюртуки, находя, что в один момент от них становится ещё жарче, а в другой — что они защищают нас от зноя. Я всё ещё оказывал нравственное сопротивление, но господин де Шаньи, как мне казалось, совсем «ушёл». Он уверял, будто уже три дня и три ночи бродит по этому лесу без остановки, разыскивая Кристину Даэ! Порой ему казалось, что он видит её за стволом дерева или скользящей между ветвей; и он звал её словами мольбы, от которых у меня наворачивались слёзы. А потом наконец:

— О, как мне хочется пить! — вскричал он в бреду.

Мне тоже хотелось пить. Горло у меня горело огнём. И всё же, скорчившись на полу, я продолжал искать, искать, искать пружину невидимой двери... тем более что оставаться в лесу с наступлением вечера было опасно. Ночные тени уже начинали смыкаться вокруг нас. Всё произошло очень быстро: ночь в тропических странах наступает стремительно... внезапно, почти без сумерек.

А ночь в экваториальных лесах всегда опасна, особенно когда, как у нас, нет средств развести огонь, чтобы отпугнуть хищников. Я и вправду попробовал было наломать ветвей, чтобы поджечь их своим потайным фонарём, но опять наткнулся на зеркала и вовремя вспомнил, что имею дело лишь с отражениями ветвей.

Зной не ушёл вместе с дневным светом; напротив, под голубыми лучами луны стало ещё жарче. Я убеждал виконта держать оружие наготове и не отходить от нашей стоянки, пока я продолжаю искать свою пружину.

Вдруг мы услышали, как в нескольких шагах от нас зарычал лев.

— О, — прошептал виконт, — он совсем близко!.. Разве вы его не видите?.. Там... сквозь деревья... в той чаще! Если он зарычит снова, я выстрелю!..

И рычание возобновилось, громче прежнего. И виконт выстрелил, но, думаю, во льва он не попал; только разбил зеркало, как я убедился на следующее утро, на рассвете. Должно быть, за ночь мы прошли изрядное расстояние, ибо внезапно очутились на краю пустыни — необъятной пустыни из песка, камней и скал. Право же, не стоило покидать лес, чтобы выйти к пустыне. Обессиленный, я рухнул рядом с виконтом, ибо мне надоело искать пружины, которых я не мог найти.

Меня немало удивило — о чём я и сказал виконту, — что за ночь мы не повстречали иных опасных зверей. Обычно за львом следовал леопард, а иногда — жужжание мухи цеце. Эти эффекты давались легко; и я объяснил господину де Шаньи, что Эрик подражал рыку льва с помощью длинного тамбурина, или бубна, с ослиной кожей на одном конце. Поверх этой кожи он натягивал струну из кетгута, прикреплённую посередине к другой такой же струне, проходившей во всю длину тамбурина. Эрику оставалось лишь тереть эту струну перчаткой, смазанной канифолью, и, смотря по тому, как он тёр, он в совершенстве подражал голосу льва или леопарда, а то и жужжанию мухи цеце.

Мысль о том, что Эрик, вероятно, находится в комнате рядом с нами и проделывает свои штуки, побудила меня вдруг решиться завести с ним переговоры, ибо всякую мысль застать его врасплох приходилось, очевидно, оставить. Да и к этому времени он, должно быть, отлично знал, кто заперт в его камере пыток. Я позвал его: «Эрик! Эрик!»

Я кричал так громко, как только мог, через всю пустыню, но мой голос остался без ответа. Вокруг нас лежали безмолвие и голая беспредельность этой каменной пустыни. Что станется с нами посреди этого страшного одиночества?

Мы буквально начинали умирать от жары, голода и жажды... от жажды особенно. Наконец я увидел, как господин де Шаньи приподнялся на локте и указал на точку у горизонта. Он обнаружил оазис!

Да, вдалеке был оазис... оазис с прозрачной водой, в которой отражались железные деревья!.. Э, да это же картина миража... я тотчас узнал её... худшая из трёх!.. С ней никто не мог совладать... никто... Я приложил все силы, чтобы сохранить голову И НЕ НАДЕЯТЬСЯ НА ВОДУ, ибо знал, что, если человек понадеется на воду — на воду, отражавшую железное дерево, — а потом, понадеявшись на воду, ударится о зеркало, тогда ему остаётся только одно: повеситься на железном дереве!

И я закричал господину де Шаньи:

— Это мираж!.. Это мираж!.. Не верьте воде!.. Это ещё одна уловка зеркал!..

Тогда он резко велел мне замолчать со всеми моими фокусами — зеркалами, пружинами, вращающимися дверьми и дворцами иллюзий! Он гневно заявил, что я, должно быть, слеп или безумен, если воображаю, будто вся эта вода, что течёт вон там, среди этих великолепных, бесчисленных деревьев, — не настоящая вода!.. И пустыня настоящая!.. И лес тоже!.. И нечего пытаться его провести... он старый, бывалый путешественник... он весь свет исходил!

И он потащился вперёд, повторяя:

— Воды! Воды!

И рот его был открыт, словно он пил.

И мой рот был открыт тоже, словно я пил.

Ибо мы не только видели воду, но и СЛЫШАЛИ ЕЁ!.. Мы слышали, как она течёт, слышали, как она журчит!.. Понимаете ли вы это слово — «журчит»?.. ЭТО ЗВУК, КОТОРЫЙ СЛЫШИШЬ ЯЗЫКОМ!.. Высовываешь язык изо рта, чтобы лучше расслышать его!

И наконец — а это была самая беспощадная пытка из всех — мы услышали дождь, а дождя не было! То была адская выдумка... О, я прекрасно знал, как Эрик добивался этого! Он наполнял мелкими камешками очень длинный и узкий ящик, разгороженный внутри деревянными и металлическими выступами. Падая, камешки ударялись об эти выступы и отскакивали от одного к другому; и получался ряд дробных постукиваний, в точности передававших шум ливня.

Ах, видели бы вы, как мы высовывали языки и тащились к журчащему берегу реки! Глаза наши и уши были полны воды, но языки были твёрды и сухи, как рог!

Когда мы добрались до зеркала, господин де Шаньи лизнул его... и я тоже лизнул стекло.

Оно было раскалено докрасна!

Тогда мы покатились по полу с хриплым воплем отчаяния. Господин де Шаньи приставил к виску единственный ещё заряженный пистолет; а я уставился на пенджабскую петлю у подножия железного дерева. Я знал, зачем железное дерево вернулось при этой третьей смене картины!.. Железное дерево ждало меня!..

Но, вглядываясь в пенджабскую петлю, я увидел нечто такое, что вздрогнул столь сильно, что господин де Шаньи отложил своё самоубийство. Я схватил его за руку. А затем вырвал у него пистолет... и потом на коленях пополз к тому, что увидел.

Возле пенджабской петли, в желобке на полу, я обнаружил гвоздь с чёрной шляпкой, назначение которого мне было ведомо. Наконец-то я нашёл пружину! Я нащупал гвоздь... я поднял к господину де Шаньи сияющее лицо... Гвоздь с чёрной шляпкой поддался под моим нажимом...

И тогда...

И тогда мы увидели не дверь, отворившуюся в стене, а люк, откинувшийся в полу. Из чёрной дыры внизу к нам поднялся прохладный воздух. Мы склонились над этим квадратом мрака, будто над прозрачным колодцем. Погрузив подбородки в прохладную тень, мы впивали её. И мы наклонялись всё ниже и ниже над люком. Что могло быть в этом подвале, разверзшемся перед нами? Вода? Вода, чтобы пить?

Я сунул руку во мрак и наткнулся на камень, потом на другой камень... лестница... тёмная лестница, ведущая в подвал. Виконт хотел броситься в дыру; но я, опасаясь новой уловки чудовища, удержал его, зажёг свой потайной фонарь и спустился первым.

Лестница была винтовой и вела вниз, в непроглядную тьму. Но, о, как восхитительно прохладны были эта тьма и эти ступени! Озеро не могло быть далеко.

Вскоре мы достигли дна. Глаза наши начинали привыкать к темноте, различать очертания вокруг... круглые очертания... на которые я направил свет фонаря.

Бочки!

Мы были в подвале Эрика: здесь он, должно быть, держал вино и, возможно, питьевую воду. Я знал, что Эрик был большим любителем доброго вина. Ах, тут было чем утолить жажду!

Господин де Шаньи похлопывал по круглым бокам и всё повторял:

— Бочки! Бочки! Сколько бочек!..

И вправду, их было изрядное множество, расставленных симметрично в два ряда, по одному с каждой стороны от нас. То были небольшие бочонки, и я подумал, что Эрик, верно, выбрал их такого размера, чтобы легче было переправлять их в дом на озере.

Мы осматривали их одну за другой, проверяя, нет ли на какой воронки, показывающей, что её когда-либо початкали. Но все бочки были герметически закупорены.

Тогда, приподняв одну наполовину, чтобы убедиться, что она полна, мы опустились на колени, и лезвием небольшого ножа, что был при мне, я приготовился вышибить втулку.

В этот миг мне послышалось, будто откуда-то издалека доносится некое однообразное пение, хорошо мне знакомое, ибо я часто слыхал его на улицах Парижа:

— Бочки!.. Бочки!.. Не продаются ли бочки?

Рука моя замерла над работой. Господин де Шаньи тоже услышал. Он сказал:

— Вот забавно! Похоже, будто бочка поёт!

Песня возобновилась, уже дальше:

— Бочки!.. Бочки!.. Не продаются ли бочки?..

— О, клянусь, — сказал виконт, — этот напев замирает внутри бочки!..

Мы поднялись и пошли заглянуть за бочку.

— Это внутри, — сказал господин де Шаньи, — это внутри!

Но там мы ничего не расслышали и вынуждены были свалить всё на расстроенное состояние наших чувств. И мы вернулись к втулке. Господин де Шаньи подставил под неё сложенные вместе ладони, и последним усилием я вышиб втулку.

— Что это? — вскричал виконт. — Это не вода!

Виконт поднёс полные пригоршни к самому фонарю... Я наклонился взглянуть... и тотчас отшвырнул фонарь с такой силой, что он разбился и погас, оставив нас в кромешной тьме.

То, что я увидел в ладонях господина де Шаньи... был порох!

[1] Вполне естественно, что в ту пору, когда Перс писал это, он принимал столько предосторожностей против всякого недоверия со стороны тех, кому предстояло читать его повествование. В наши дни, когда все мы видели подобные комнаты, его предосторожности были бы излишни.