Глава 1 из 27

Пролог

В КОТОРОМ АВТОР ЭТОГО СТРАННОГО СОЧИНЕНИЯ РАССКАЗЫВАЕТ ЧИТАТЕЛЮ, КАК ОН ОБРЁЛ УВЕРЕННОСТЬ В ТОМ, ЧТО ПРИЗРАК ОПЕРЫ СУЩЕСТВОВАЛ НА САМОМ ДЕЛЕ

Призрак Оперы существовал в действительности. Он вовсе не был, как долго полагали, порождением воображения артистов, суеверием директоров или плодом вздорных и впечатлительных умов юных балетных танцовщиц, их матерей, капельдинерш, гардеробщиц и консьержа. Да, он существовал во плоти и крови, хотя и принимал на себя вид самого настоящего фантома, то есть призрачной тени.

Едва я принялся рыться в архивах Национальной академии музыки, меня тотчас же поразили удивительные совпадения между явлениями, приписываемыми «призраку», и той необычайной, фантастической трагедией, что некогда взволновала высшее общество Парижа; и вскоре у меня зародилась мысль, что эта трагедия вполне может быть объяснена упомянутыми явлениями. События эти отстоят от нас не более чем на тридцать лет; и в наши дни нетрудно было бы отыскать в фойе балета почтеннейших стариков, людей, чьему слову можно было бы безоговорочно доверять, которые вспомнили бы, словно всё это случилось вчера, о таинственных и драматических обстоятельствах, сопровождавших похищение Кристины Даэ, исчезновение виконта де Шаньи и гибель его старшего брата, графа Филиппа, чьё тело было найдено на берегу того озера, что раскинулось в нижних подвалах Оперы со стороны улицы Скриба. Но никому из этих свидетелей до того дня не приходило в голову, что есть какая-либо причина связывать более или менее легендарную фигуру Призрака Оперы с этой страшной историей.

Истина медленно проникала в мой ум, сбитый с толку изысканиями, которые на каждом шагу осложнялись событиями, что на первый взгляд могли показаться сверхъестественными; и не раз я был на волосок от того, чтобы бросить труд, в котором я изнурял себя безнадёжной погоней за пустым видением. Наконец я получил доказательство, что предчувствия меня не обманули, и был вознаграждён за все свои усилия в тот день, когда обрёл уверенность, что Призрак Оперы был не просто тенью.

В тот день я провёл долгие часы над «Воспоминаниями директора», лёгким и легкомысленным сочинением чрезмерно скептичного Моншармена, который за время своего пребывания в Опере ничего не понял в загадочном поведении призрака и который вовсю потешался над ним в тот самый миг, когда сделался первой жертвой той любопытной финансовой махинации, что творилась внутри «волшебного конверта».

Я как раз в отчаянии покидал библиотеку, когда встретил любезнейшего управляющего нашей Национальной академии, который стоял на площадке и беседовал с бойким и опрятным старичком; он весело представил меня ему. Управляющий знал всё о моих разысканиях и о том, с каким рвением и как безуспешно я старался разузнать, куда девался следователь по знаменитому делу Шаньи, господин Фор. Никто не ведал, что с ним сталось, жив он или мёртв; и вот он вернулся из Канады, где провёл пятнадцать лет, и первое, что он сделал по возвращении в Париж, — это явился в секретариат Оперы и попросил бесплатное место. Этим старичком был сам господин Фор.

Мы провели вместе добрую часть вечера, и он поведал мне всё дело Шаньи так, как понимал его в ту пору. За неимением доказательств противного он вынужден был заключить, что виконт лишился рассудка, а старший брат погиб случайно; и всё же он был убеждён, что между братьями разыгралась ужасная трагедия, связанная с Кристиной Даэ. Он не мог сказать мне, что сталось с Кристиной или с виконтом. Когда я упомянул о призраке, он лишь рассмеялся. Ему тоже рассказывали о тех любопытных явлениях, что, казалось, указывали на существование некоего необычайного создания, обитавшего в одном из самых таинственных уголков Оперы, и он знал историю с конвертом; но он никогда не усматривал в ней ничего достойного его внимания как следователя, ведшего дело Шаньи, и всё, что он сделал, — это выслушал показания свидетеля, явившегося по собственной воле и заявившего, что он не раз встречал призрака. Свидетелем этим был не кто иной, как человек, которого весь Париж звал «Персом» и которого хорошо знал каждый завсегдатай Оперы. Следователь принял его за фантазёра.

Эта история о Персе меня чрезвычайно заинтересовала. Мне хотелось, если ещё не поздно, разыскать этого ценного и чудаковатого свидетеля. Удача начала мне улыбаться, и я нашёл его в его скромной квартирке на улице Риволи, где он с тех пор и жил и где умер пять месяцев спустя после моего посещения. Поначалу я склонен был отнестись к нему с недоверием; но когда Перс с детской откровенностью рассказал мне всё, что знал о призраке, и вручил мне доказательства его существования — в том числе странную переписку Кристины Даэ, — предоставив распорядиться ими по моему усмотрению, я более не мог сомневаться. Нет, призрак не был мифом!

Мне, я знаю, говорили, что эта переписка могла быть от начала до конца подделана человеком, чьё воображение, несомненно, было вскормлено самыми пленительными вымыслами; но, к счастью, я обнаружил несколько строк, написанных Кристиной вне пределов знаменитой связки писем, и, сравнив те и другие, рассеял все свои сомнения. Я также углубился в прошлое Перса и нашёл, что он был честным человеком, неспособным выдумать историю, которая могла бы помешать свершению правосудия.

Таково, впрочем, было и мнение более серьёзных людей, которые в то или иное время оказались замешаны в деле Шаньи, которые были друзьями семейства Шаньи и которым я показал все свои документы и изложил все свои выводы. В связи с этим мне хотелось бы привести несколько строк, полученных мною от генерала Д.:

СУДАРЬ!

Не могу настойчивее убеждать Вас предать огласке итоги Ваших разысканий. Я прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения этой великой певицы, Кристины Даэ, и той трагедии, что повергла в траур весь Сен-Жерменский квартал, в фойе балета много толковали о «призраке»; и полагаю, что разговоры эти прекратились лишь вследствие позднейшего происшествия, которое взволновало нас всех до крайности. Но если возможно — а, выслушав Вас, я в это верю — объяснить трагедию через призрака, то умоляю Вас, сударь, поведать нам о призраке вновь.

Каким бы загадочным ни казался призрак поначалу, его всегда будет легче объяснить, чем ту мрачную историю, в которой злонамеренные люди пытались изобразить, будто два брата убивают друг друга, тогда как всю свою жизнь они друг друга обожали.

Примите и проч.

Наконец, со связкою бумаг в руках, я снова обошёл обширные владения призрака, тот огромный дворец, который он избрал своим царством. Всё, что видели мои глаза, всё, что улавливал мой ум, в точности подтверждало документы Перса; и удивительное открытие увенчало мои труды самым определённым образом. Читатель помнит, что позже, когда при рытье в фундаменте Оперы, прежде чем захоронить фонографические записи голосов артистов, рабочие обнажили труп. И вот я тотчас же смог доказать, что этот труп принадлежал Призраку Оперы. Я заставил управляющего собственной рукою проверить это доказательство; и теперь мне совершенно безразлично, если газеты станут утверждать, будто это тело одной из жертв Коммуны.

Несчастных, перебитых при Коммуне в подвалах Оперы, хоронили не по эту сторону; я укажу, где можно найти их скелеты — в месте не столь далёком от той необъятной крипты, что во время осады была заполнена всякого рода припасами. На этот след я напал как раз тогда, когда искал останки Призрака Оперы, которых я никогда бы не обнаружил, если бы не тот неслыханный случай, о котором говорилось выше.

Но мы ещё вернёмся к трупу и к тому, как с ним следует поступить. Пока же я должен завершить это столь необходимое вступление, поблагодарив господина Мифруа (комиссара полиции, вызванного для первых дознаний после исчезновения Кристины Даэ), господина Реми, бывшего секретаря, господина Мерсье, бывшего управляющего, господина Габриэля, бывшего хормейстера, и в особенности госпожу баронессу де Кастело-Барбезак, которая некогда была «маленькой Мег» из этой истории (и которая этого не стыдится), очаровательнейшую звезду нашего восхитительного кордебалета, старшую дочь достойной, ныне покойной госпожи Жири, ведавшей личной ложей призрака. Все они оказали мне величайшую помощь; и благодаря им я смогу воспроизвести те часы неподдельной любви и ужаса, во всех их мельчайших подробностях, перед взором читателя.

И я был бы поистине неблагодарен, если бы, стоя на пороге этой страшной и правдивой повести, не поблагодарил нынешнюю дирекцию Оперы, столь любезно содействовавшую мне во всех моих разысканиях, и в особенности господина Мессаже, а также господина Габиона, управляющего, и того любезнейшего из людей, архитектора, которому доверено сохранение здания и который, не колеблясь, ссудил мне труды Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что я никогда не верну их ему. Наконец, я должен воздать публичную дань щедрости моего друга и бывшего сотрудника, господина Ж. Ле Кроза, который позволил мне погрузиться в его великолепную театральную библиотеку и взять оттуда редчайшие издания книг, которыми он очень дорожил.

ГАСТОН ЛЕРУ.