Глава 19 из 29

Глава XVIII. В цепях у уорхунов

Должно быть, прошло несколько часов, прежде чем я пришёл в себя, и хорошо помню то удивление, что охватило меня, когда я понял, что жив.

Я лежал на куче шёлков и мехов для сна в углу небольшой комнаты, где находилось несколько зелёных воинов, а надо мной склонилась дряхлая и безобразная старуха.

Когда я открыл глаза, она обернулась к одному из воинов и сказала:

— Он будет жить, о джед.

— Это хорошо, — ответил тот, к кому она обращалась, поднимаясь и подходя к моему ложу. — Он должен доставить редкую забаву на великих играх.

И теперь, когда взгляд мой упал на него, я увидел, что он вовсе не тарк, ибо украшения и металл его не принадлежали той орде. Это был огромный детина, с лицом и грудью, страшно изуродованными шрамами, с одним обломанным клыком и недостающим ухом. К груди по обе стороны были пристёгнуты человеческие черепа, а с них свисало множество высохших человеческих кистей.

Его упоминание о великих играх, о которых я столько наслышался, пока жил среди тарков, убедило меня, что я лишь перепрыгнул из чистилища в геенну.

Обменявшись со старухой ещё несколькими словами, во время которых она заверила его, что я вполне готов к дороге, джед приказал сесть на тотов и скакать вслед за главной колонной.

Меня накрепко привязали к тоту, столь же дикому и неукротимому, каких мне доводилось видеть, и, с конными воинами по обе стороны, чтобы зверь не понёс, мы понеслись бешеным галопом вдогонку колонне. Раны мои почти не причиняли боли — так чудесно и быстро оказали своё целебное действие снадобья и впрыскивания старухи, так искусно перевязала и залепила она мои увечья.

Незадолго до темноты мы настигли главные силы вскоре после того, как они разбили лагерь на ночь. Меня немедля привели к предводителю, который оказался джеддаком орд уорхунов.

Подобно джеду, что доставил меня сюда, он был чудовищно изранен и тоже украшен нагрудником из человеческих черепов и высохших мёртвых кистей, которые, казалось, отмечали всех величайших воинов среди уорхунов и указывали на их жуткую свирепость, намного превосходящую даже свирепость тарков.

Джеддак Бар Комас, ещё сравнительно молодой, был предметом яростной и завистливой ненависти своего старого помощника Дак Ковы, того самого джеда, что пленил меня, и я не мог не заметить почти нарочитых усилий последнего оскорбить своего повелителя.

Он полностью опустил обычное церемонное приветствие, когда мы предстали перед джеддаком, и, грубо толкнув меня вперёд перед владыкой, воскликнул громким и угрожающим голосом:

— Я привёл странное создание, носящее металл тарка, и мне угодно, чтобы оно сразилось с диким тотом на великих играх.

— Он умрёт так, как сочтёт нужным Бар Комас, твой джеддак, если умрёт вообще, — ответил молодой владыка с ударением и достоинством.

— Если вообще? — взревел Дак Кова. — Клянусь мёртвыми руками у моего горла, он умрёт, Бар Комас! Никакая слюнявая слабость с твоей стороны не спасёт его. О, если бы Уорхуном правил настоящий джеддак, а не малодушный слабак, с которого даже старый Дак Кова мог бы голыми руками сорвать металл!

Бар Комас мгновение смотрел на дерзкого и непокорного вождя с выражением надменного, бесстрашного презрения и ненависти, а затем, не обнажая оружия и не произнося ни слова, бросился к горлу своего хулителя.

Никогда прежде мне не доводилось видеть, как двое зелёных марсианских воинов бьются оружием, данным им природой, и последовавшее зрелище звериной свирепости было столь ужасным, каким его могло бы нарисовать лишь самое расстроенное воображение. Они рвали друг другу глаза и уши руками, а сверкающими клыками снова и снова полосовали и бодали, пока оба не были иссечены в лохмотья с головы до пят.

Бар Комас имел явное преимущество в схватке, ибо был сильнее, проворнее и умнее. Вскоре уже казалось, что поединок окончен и остаётся лишь последний смертельный удар, когда Бар Комас, вырываясь из захвата, поскользнулся. Это была та единственная брешь, что нужна была Дак Кове, и, бросившись на тело противника, он вонзил свой единственный могучий клык в пах Бар Комаса и последним мощным усилием распорол молодого джеддака во всю длину тела, причём огромный клык под конец застрял в костях челюсти Бар Комаса. Победитель и побеждённый рухнули на мох, обмякшие и безжизненные, — огромная груда истерзанной и окровавленной плоти.

Бар Комас был мёртв как камень, и лишь поистине геркулесовы усилия женщин Дак Ковы спасли его от участи, которую он заслужил. Три дня спустя он без чьей-либо помощи подошёл к телу Бар Комаса, которое, по обычаю, не сдвигали с того места, где оно пало, и, поставив ногу на шею своего недавнего владыки, принял титул джеддака Уорхуна.

Кисти и голову мёртвого джеддака отделили, чтобы добавить к украшениям его покорителя, а затем женщины сожгли то, что от него осталось, под дикий и жуткий хохот.

Раны Дак Ковы так задержали поход, что было решено отложить поход — набег на небольшое поселение тарков в отместку за разрушение инкубатора — до окончания великих игр, и всё войско, числом в десять тысяч, повернуло назад к Уорхуну.

Моё знакомство с этим жестоким и кровожадным народом было лишь предвестием тех сцен, что я наблюдал едва ли не ежедневно, пока находился среди них. Это орда меньше тарков, но куда более свирепая. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из членов различных уорхунских общин не сходился в смертельном поединке. Мне доводилось видеть до восьми смертельных дуэлей в один-единственный день.

Мы достигли города Уорхун после трёх дней пути, и меня тотчас бросили в подземелье, тяжело приковав к полу и стенам. Пищу мне приносили время от времени, но из-за полной тьмы этого места я не знаю, пролежал ли я там дни, недели или месяцы. Это было самое ужасное испытание за всю мою жизнь, и то, что рассудок мой не помутился от ужасов этой чернильной тьмы, до сих пор кажется мне чудом. Место кишело ползающими, пресмыкающимися тварями; холодные, извивающиеся тела скользили по мне, когда я ложился, а во тьме я порой замечал сверкающие огненные глаза, устремлённые на меня с жуткой пристальностью. Ни звука не доносилось до меня из мира наверху, и ни слова не удостаивал меня мой тюремщик, принося пищу, хотя поначалу я осыпал его вопросами.

Наконец вся ненависть и безумное отвращение к этим ужасным созданиям, что заточили меня в это чудовищное место, сосредоточились в моём пошатнувшемся рассудке на этом единственном посланце, который олицетворял для меня всю орду уорхунов.

Я приметил, что он всегда подходил со своим тусклым факелом туда, где мог поставить пищу в пределах моей досягаемости, и, наклоняясь, чтобы поставить её на пол, оказывался головой примерно вровень с моей грудью. И вот, с хитростью безумца, я забился в дальний угол своей темницы, когда в следующий раз услышал его приближение, и, собрав в руку небольшую слабину огромной цепи, что удерживала меня, стал ждать его прихода, притаившись, точно хищный зверь. Когда он наклонился, чтобы поставить пищу на землю, я взмахнул цепью над головой и со всей силы обрушил её звенья на его череп. Без единого звука он соскользнул на пол, мёртвый как камень.

Смеясь и лопоча, как тот идиот, каким я стремительно становился, я набросился на его распростёртое тело, шаря пальцами по его мёртвому горлу. Вскоре они наткнулись на небольшую цепочку, на конце которой болталась связка ключей. Прикосновение моих пальцев к этим ключам с быстротой мысли вернуло мне рассудок. Я больше не был бормочущим идиотом — я снова был здравомыслящим, рассуждающим человеком, у которого средства к побегу были прямо в руках.

Когда я, шаря на ощупь, снимал цепочку с шеи своей жертвы, я вскинул взгляд во тьму и увидел шесть пар сверкающих глаз, устремлённых на меня, немигающих. Медленно они приближались, и медленно я отступал от их жуткого ужаса. Я забился обратно в свой угол, держа перед собой руки ладонями наружу, а страшные глаза крадучись надвигались, пока не достигли мёртвого тела у моих ног. Затем они медленно отступили, но на этот раз с каким-то странным скрежещущим звуком, и наконец исчезли в каком-то чёрном и дальнем закоулке моей темницы.