Глава 17 из 29

Глава XVI. Мы готовим побег

Остаток пути до Тарка прошёл без происшествий. Мы провели в дороге двадцать дней, пересекли два морских дна и миновали — насквозь либо в обход — немало разрушенных городов, по большей части меньших, чем Корад. Дважды мы переправлялись через знаменитые марсианские водные пути, или каналы, как их окрестили наши земные астрономы. Приближаясь к таким местам, вперёд высылали воина с мощной подзорной трубой, и если поблизости не оказывалось крупных отрядов красных марсиан, мы подступали настолько близко, насколько позволяла осторожность, чтобы остаться незамеченными, а затем разбивали лагерь до наступления темноты. Ночью мы медленно приближались к возделанной полосе, отыскивали одну из многочисленных широких дорог, что через равные промежутки пересекают эти области, и тихо, крадучись перебирались на бесплодные земли по ту сторону. На одну такую переправу без единой остановки уходило пять часов, а другая заняла всю ночь напролёт, так что мы только-только оставляли пределы обнесённых высокими стенами полей, когда над нами вспыхнуло солнце.

Пробираясь в темноте, как это было в нашем случае, я почти ничего не мог разглядеть — разве что когда ближняя луна, в неистовом и неустанном своём беге по небесам Барсума, время от времени озаряла клочки местности, выхватывая из мрака обнесённые стенами поля и низкие, беспорядочно раскинувшиеся строения, изрядно похожие на земные фермы. Повсюду росли деревья, рассаженные с методичной точностью, и некоторые из них были огромной высоты; в иных загонах виднелись животные, и они выдавали своё присутствие испуганным визгом и фырканьем, едва учуяв наших диковинных, диких зверей и ещё более диких людей.

Лишь однажды я заметил человека — на перекрёстке нашей дороги с широким белым трактом, что рассекает каждый возделанный округ вдоль, ровно посередине. Должно быть, этот малый спал у обочины, ибо, едва я поравнялся с ним, он приподнялся на локте и, бросив один-единственный взгляд на приближавшийся караван, с воплем вскочил на ноги и очертя голову бросился прочь по дороге, вскарабкавшись на ближайшую стену с проворством перепуганной кошки. Тарки не удостоили его ни малейшего внимания; они не выступали на тропу войны, и единственным знаком того, что они его заметили, было ускорение шага каравана, когда мы поспешили к пограничной пустыне, отмечавшей наш въезд во владения Тала Хаджуса.

Ни разу мне не довелось перемолвиться словом с Деей Торис, ибо она не давала мне знать, что я буду желанным гостем у её колесницы, а глупая гордость удерживала меня от каких-либо шагов навстречу. Право же, я убеждён, что успех мужчины у женщин обратно пропорционален его доблести среди мужчин. Слабак и простофиля нередко наделены великим даром пленять прекрасный пол, тогда как боец, способный без страха взглянуть в лицо тысяче настоящих опасностей, сидит, прячась в тени, точно перепуганное дитя.

Ровно через тридцать дней после моего появления на Барсуме мы вошли в древний город Тарк, у давно забытого народа которого эта орда зелёных людей похитила даже само имя. Орды Тарка насчитывают около тридцати тысяч душ и разделены на двадцать пять общин. У каждой общины есть свой джед и вожди помельче, но все они подвластны Талу Хаджусу, джеддаку Тарка. Пять общин держат свою ставку в городе Тарке, а остальные рассеяны по другим заброшенным городам древнего Марса на всей территории, которую Тал Хаджус объявил своей.

Мы вступили на огромную центральную площадь ранним пополуднем. Вернувшуюся экспедицию не встречали восторженными дружескими приветствиями. Те, кто попадался на глаза, произносили имена воинов или женщин, с которыми сталкивались напрямую, по принятому у них церемонному обычаю, но когда обнаружилось, что они привели двух пленников, любопытство разгорелось сильнее, и мы с Деей Торис оказались в средоточии допытывающихся групп.

Вскоре нас определили в новые жилища, и остаток дня ушёл на то, чтобы обустроиться в переменившихся условиях. Мой дом теперь стоял на проспекте, выходившем на площадь с юга, — на главной артерии, по которой мы прошли от городских ворот. Я расположился в дальнем конце площади, и в моём распоряжении было целое здание. Здесь во всей красе явлено было то же величие зодчества, что столь заметно отличало Корад, только — если такое вообще возможно — в размахе ещё большем и богатом. Мои покои сгодились бы для приюта величайшего из земных владык, но этих чудны́х созданий в здании не привлекало ничего, кроме размеров и грандиозности чертогов; чем больше здание, тем оно желаннее; вот и Тал Хаджус занимал то, что некогда, должно быть, было огромным общественным зданием, самым большим в городе, но совершенно непригодным для жилья; следующее по величине отвели Лорквасу Птомелю, ещё одно — джеду рангом пониже, и так далее до последнего в списке пяти джедов. Воины селились в тех же зданиях, что и вожди, к чьим свитам принадлежали; либо, по желанию, искали приюта в любом из тысяч пустующих зданий в своём квартале города, ибо каждой общине была отведена определённая часть города. Выбор жилища приходилось делать сообразно этим разделениям, за исключением джедов — все они занимали здания, обращённые фасадом на площадь.

Когда я наконец привёл свой дом в порядок, точнее, проследил, чтобы это было сделано, близился закат, и я поспешил наружу, вознамерившись отыскать Солу с её подопечными, ибо решил во что бы то ни стало переговорить с Деей Торис и убедить её в необходимости хотя бы заключить перемирие, пока я не найду способа помочь ей бежать. Я тщетно искал их, покуда верхний край огромного красного солнца не начал исчезать за горизонтом, и тогда я приметил безобразную голову Вулы, выглядывавшую из окна второго этажа по другую сторону той самой улицы, где меня поселили, но ближе к площади.

Не дожидаясь дальнейшего приглашения, я взлетел по извилистому пандусу, что вёл на второй этаж, и, войдя в просторный чертог в передней части здания, был встречен обезумевшим от радости Вулой, который обрушил на меня свою могучую тушу, едва не сбив с ног; бедный старина был так рад меня видеть, что я думал, он меня проглотит: пасть его разъехалась от уха до уха, обнажив в жутковатой ухмылке три ряда клыков.

Успокоив его словом команды и лаской, я поспешно оглядел сгущавшийся сумрак, ища глазами Дею Торис, и, не найдя её, окликнул по имени. Из дальнего угла покоя раздался ответный шёпот, и в два быстрых шага я очутился подле неё — там, где она приютилась среди мехов и шелков на старинном резном деревянном сиденье. Пока я ждал, она поднялась во весь рост и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Чего желает Дотар Соджат, тарк, от своей пленницы Деи Торис?

— Дея Торис, я не ведаю, чем прогневил тебя. Меньше всего я хотел причинить тебе боль или обиду — тебе, кого надеялся защищать и утешать. Отвергни меня, если такова твоя воля, но то, что ты должна помочь мне устроить твой побег, если такое вообще возможно, — не просьба моя, а повеление. Когда ты вновь будешь в безопасности при дворе своего отца, поступай со мной как пожелаешь, но отныне и до того дня я твой господин, и ты должна повиноваться мне и помогать.

Она долго и пристально смотрела на меня, и мне почудилось, что она смягчается ко мне.

— Слова твои я понимаю, Дотар Соджат, — ответила она, — но тебя самого понять не могу. Ты странная смесь ребёнка и мужа, зверя и благородного мужа. Как бы я хотела прочесть, что у тебя на сердце.

— Взгляни себе под ноги, Дея Торис; оно лежит там и теперь, где лежало с той памятной ночи в Кораде, и где будет лежать вечно, стуча лишь для тебя одной, пока смерть не остановит его навсегда.

Она сделала маленький шаг ко мне, протянув свои прекрасные руки в странном, ищущем движении.

— Что ты хочешь этим сказать, Джон Картер? — прошептала она. — Что ты мне говоришь?

— Я говорю то, что зарёкся тебе говорить — по крайней мере, пока ты остаёшься пленницей у зелёных людей; то, что, судя по твоему отношению ко мне все эти двадцать дней, я думал никогда тебе не сказать; я говорю, Дея Торис, что я твой — телом и душой, чтобы служить тебе, сражаться за тебя и умереть за тебя. Лишь об одном прошу тебя взамен: не подавай ни знака — ни осуждения, ни одобрения моих слов, — покуда ты не окажешься в безопасности среди своего народа, и, каковы бы ни были чувства, что ты питаешь ко мне, пусть их не тревожит и не окрашивает благодарность; что бы я ни делал ради тебя, побуждать меня будут одни лишь себялюбивые причины, ибо служить тебе мне отраднее, чем не служить.

— Я уважу твои желания, Джон Картер, ибо понимаю побуждения, что за ними стоят, и принимаю твоё служение не с большей охотой, чем склоняюсь пред твоей властью; слово твоё да станет моим законом. Дважды я в мыслях своих была несправедлива к тебе и вновь прошу у тебя прощения.

Дальнейшему разговору столь личного свойства помешало появление Солы, которая была сильно взволнована и совсем не походила на своё обычное невозмутимое, владеющее собой существо.

— Эта чудовищная Саркоджа побывала у Тала Хаджуса, — вскричала она, — и, судя по тому, что я слышала на площади, для вас обоих надежды почти не осталось.

— Что говорят? — спросила Дея Торис.

— Что тебя бросят диким калотам [собакам] на великой арене, как только орды соберутся на ежегодные игры.

— Сола, — сказал я, — ты тарк, но обычаи своего народа ты ненавидишь и презираешь не меньше нашего. Не пойдёшь ли ты с нами на одну отчаянную попытку бежать? Я уверен, что Дея Торис может предложить тебе кров и защиту среди своего народа, а судьба твоя у них не может быть хуже той, что неизбежно ждёт тебя здесь.

— Да, — воскликнула Дея Торис, — идём с нами, Сола, тебе будет лучше среди красных людей Гелиума, чем здесь, и я обещаю тебе не только дом у нас, но и любовь и нежность, которых жаждет твоя натура и в которых тебе вечно отказывают обычаи твоего собственного племени. Идём с нами, Сола; мы могли бы уйти и без тебя, но судьба твоя была бы ужасна, если бы они сочли, что ты причастна к нашему побегу. Я знаю, что даже этот страх не склонил бы тебя помешать нашему бегству, но мы хотим, чтобы ты была с нами, хотим, чтобы ты пришла в край солнца и счастья, к народу, который знает, что такое любовь, сострадание и благодарность. Скажи, что пойдёшь, Сола; скажи мне, что пойдёшь.

— Великий водный путь, ведущий к Гелиуму, всего в пятидесяти милях к югу, — пробормотала Сола, вполголоса, словно про себя. — Быстрый тоат одолел бы их за три часа; а оттуда до Гелиума пятьсот миль, по большей части через малонаселённые округа. Они узнают и пустятся в погоню. Мы могли бы на время укрыться среди огромных деревьев, но шансы на спасение и впрямь ничтожны. Они будут преследовать нас до самых ворот Гелиума и на каждом шагу возьмут дань кровью; вы их не знаете.

— Нет ли иного пути добраться до Гелиума? — спросил я. — Не начертишь ли мне грубую карту тех земель, что нам предстоит пройти, Дея Торис?

— Начерчу, — ответила она и, вынув из волос большой алмаз, начертила на мраморном полу первую карту барсумских земель, какую мне доводилось видеть. Её вдоль и поперёк пересекали длинные прямые линии, то бежавшие параллельно, то сходившиеся к какому-нибудь большому кругу. Линии, сказала она, — это водные пути; круги — города; а один, далеко к северо-западу от нас, она указала как Гелиум. Были и другие города, поближе, но она сказала, что боится входить во многие из них, ибо не все они дружественны Гелиуму.

Наконец, тщательно изучив карту при лунном свете, теперь заливавшем комнату, я указал на водный путь далеко к северу от нас, который, казалось, тоже вёл к Гелиуму.

— Разве он не пронизывает владения твоего деда? — спросил я.

— Да, — ответила она, — но он в двухстах милях к северу от нас; это один из водных путей, что мы пересекали по дороге в Тарк.

— Им и в голову не придёт, что мы двинемся к этому далёкому пути, — ответил я, — и потому я думаю, что для нашего побега он и есть наилучшая дорога.

Сола согласилась со мной, и было решено, что мы покинем Тарк этой же ночью — да так скоро, если по правде, как только я сумею отыскать и оседлать своих тоатов. Одного должна была оседлать Сола, а другого — мы с Деей Торис; каждый из нас должен был взять довольно пищи и питья на два дня, ибо на столь долгом пути животных нельзя было понукать слишком уж быстро.

Я велел Соле идти вместе с Деей Торис по одному из менее людных проспектов к южной окраине города, где я как можно скорее нагоню их с тоатами; затем, оставив их собирать нужные нам пищу, шелка и меха, я тихо проскользнул в заднюю часть первого этажа и вошёл во двор, где наши животные беспокойно расхаживали, как то у них водилось, перед тем как улечься на ночь.

В тенях зданий и под сиянием марсианских лун двигалось огромное стадо тоатов и зитидаров: последние глухо ворчали своими гортанными голосами, а первые время от времени издавали резкий визг, выдающий почти неизменное состояние ярости, в котором эти твари влачат своё существование. Теперь, в отсутствие людей, они присмирели, но, учуяв меня, забеспокоились сильнее, и их жуткий гвалт усилился. Опасное это было дело — входить в загон к тоатам одному, да ещё ночью: во-первых, оттого что их нарастающий шум мог насторожить воинов поблизости, что не всё ладно, а во-вторых, оттого что по малейшему поводу, а то и вовсе без всякого повода какой-нибудь могучий бык-тоат мог вздумать повести на меня всё стадо.

Не имея ни малейшего желания будить их скверный нрав в такую ночь, когда всё зависело от скрытности и проворства, я жался к теням построек, готовый по первому же тревожному знаку метнуться в спасительную близость ближайшей двери или окна. Так, бесшумно, добрался я до огромных ворот, что выходили на улицу позади двора, и, приблизившись к выходу, тихо позвал двух своих животных. Как же я благодарил милостивое провидение, наделившее меня прозорливостью завоевать любовь и доверие этих диких бессловесных тварей, ибо вскоре я увидел, как с дальней стороны двора две громадные туши пробиваются ко мне сквозь колышущиеся горы плоти.

Они подошли ко мне вплотную, тычась мордами мне в тело и вынюхивая те кусочки корма, которыми я всегда имел обыкновение их вознаграждать. Отворив ворота, я велел двум огромным зверям выйти наружу, а затем, тихо выскользнув следом, затворил за собою створы.

Я не стал седлать животных и садиться в седло тут же, а вместо того тихо повёл их в тени построек к безлюдной улице, что тянулась к тому месту, где я уговорился встретиться с Деей Торис и Солой. Беззвучные, точно бесплотные духи, крались мы по опустевшим улицам, но лишь когда впереди показалась равнина за городом, я начал дышать свободно. Я был уверен, что Сола и Дея Торис без труда доберутся до места встречи незамеченными, но за себя с этими громадными тоатами уверен не был, ибо воинам весьма необычно было покидать город после наступления темноты; да и, по правде, идти им было некуда, кроме как в дальний путь.

До условленного места я добрался благополучно, но, поскольку Деи Торис и Солы там не оказалось, я завёл своих животных в входной зал одного из больших зданий. Полагая, что кто-нибудь из женщин того же дома зашёл переговорить с Солой и тем задержал их выход, я не испытывал особой тревоги, покуда не прошёл почти час без всякого их следа, а когда уползли ещё полчаса, меня охватило тяжёлое беспокойство. И вот тишину ночи нарушил шум приближающегося отряда, и по этому шуму я понял, что то никак не могут быть беглецы, крадущиеся украдкой к свободе. Вскоре отряд был совсем рядом, и из чёрных теней своего входа я разглядел десятка два конных воинов, которые, проезжая мимо, обронили дюжину слов, от коих сердце моё подскочило к самому темени.

— Он, верно, уговорился встретиться с ними сразу за городом, а потому... — больше я ничего не услышал, они проехали; но и этого было довольно. Наш замысел раскрыли, и надежд на спасение отныне и до самого ужасного конца оставалось поистине мало. Единственной моей надеждой было вернуться незамеченным к покоям Деи Торис и узнать, какая участь её постигла, но как сделать это с этими громадными чудовищными тоатами на руках, когда город, вероятно, уже поднят на ноги вестью о моём побеге, — задача была не из простых.

Внезапно меня осенила мысль, и, опираясь на своё знание устройства зданий в этих древних марсианских городах, где в самой середине каждого квартала есть полый внутренний двор, я вслепую ощупью двинулся сквозь тёмные покои, кликнув за собою огромных тоатов. Иные дверные проёмы давались им с трудом, но, поскольку здания, обращённые к главным сторонам города, все были построены с великолепным размахом, они сумели протиснуться, не застряв намертво; и так мы наконец добрались до внутреннего двора, где я нашёл, как и ожидал, привычный ковёр мохоподобной растительности, что должен был снабдить их пищей и питьём, покуда я не смогу вернуть их в собственный загон. Что здесь им будет так же тихо и покойно, как и повсюду, я не сомневался, да и вероятность их обнаружения была самая ничтожная, ибо зелёные люди не имели большой охоты входить в эти дальние здания, посещаемые единственным, полагаю, существом, внушавшим им чувство страха, — огромными белыми обезьянами Барсума.

Сняв седельную сбрую, я спрятал её сразу за задней дверью того здания, через которое мы попали во двор, и, отпустив зверей на волю, поспешно пересёк двор к задней части построек на противоположной стороне, а оттуда — к улице за нею. Выждав в дверном проёме здания, покуда не убедился, что никто не приближается, я торопливо перебежал на другую сторону и через первую же дверь проник в следующий двор; так, пересекая двор за двором и подвергаясь лишь малому риску быть обнаруженным, неизбежному при переходе через улицы, я благополучно добрался до внутреннего двора позади покоев Деи Торис.

Здесь, разумеется, я нашёл животных тех воинов, что квартировали в соседних зданиях, а с самими воинами мог бы столкнуться внутри, войди я туда; но, к счастью для меня, у меня был иной, более безопасный способ добраться до верхнего этажа, где надлежало искать Дею Торис, и, определив сперва как можно точнее, какое из зданий она занимает — ведь прежде я ни разу не разглядывал их со стороны двора, — я, воспользовавшись своей сравнительно великой силой и проворством, подпрыгнул вверх и ухватился за подоконник окна второго этажа, которое, по моему разумению, приходилось на заднюю часть её жилища. Втянув себя внутрь комнаты, я украдкой двинулся к передней части здания и лишь тогда, когда почти достиг двери её комнаты, по голосам понял, что она занята.

Я не ринулся туда очертя голову, а прислушался снаружи, дабы удостовериться, что там Дея Торис и что войти безопасно. И поистине хорошо, что я принял эту предосторожность, ибо разговор, который я услышал, вёлся низкими гортанными голосами мужчин, а слова, что наконец достигли моего слуха, оказались самым своевременным предостережением. Говоривший был вождём, и он отдавал приказания четверым своим воинам.

— И когда он вернётся в этот покой, — говорил он, — а он непременно вернётся, обнаружив, что она не встретила его у края города, вы четверо должны наброситься на него и обезоружить. Понадобится соединённая сила всех вас, чтобы совладать с ним, если верны те вести, что привезли из Корада. Когда крепко его свяжете, отнесите его в подвалы под покоями джеддака и надёжно приковите там, где его можно будет отыскать, когда того пожелает Тал Хаджус. Не позволяйте ему говорить ни с кем и не пускайте никого другого в это жилище прежде его прихода. Опасности, что девчонка вернётся, нет, ибо к этому часу она уже в объятиях Тала Хаджуса, и да сжалятся над нею все её предки, ибо у Тала Хаджуса жалости не будет; великая Саркоджа славно потрудилась этой ночью. Я ухожу, и, если не сумеете схватить его, когда он придёт, вверяю ваши туши холодному лону Исс.