Глава 14 из 42

Глава XIV

Приятное препровождение времени — Книги,-- Французский язык.

Проснувшись, мы занялись разборкой добычи, похищенной мошенниками на разбитом пароходе. Мы нашли сапоги, одеяла, платье и еще много всякого добра — кипу книг, подзорную трубу и целых три ящика сигар. За всю свою жизнь мы никогда не были такими богачами! Сигары оказались — первый сорт. Все время после обеда мы провалялись в лесу, болтая и покуривая; я почитывал книги, и вообще мы провели время очень приятно. Я рассказал Джиму все, что произошло на катере и на разбитом судне. "Вот так интересные приключения!" — заметил я, но он отвечал, что бог с ними и с приключениями... надоели ему тревоги! Он признался, что, когда я залез в каюту, а он пополз назад к плоту и не нашел его — он чуть не умер со страху: он уже подумал, что пропал, погиб! В самом деле, как ни верти, все плохо: останется на пароходе — утонет, а не останется, так его препроводят тотчас же домой, чтобы получить награду, и уж тогда мисс Уотсон непременно продаст его на Юг. И в самом деле он был прав; Джим почти всегда был прав — удивительно умная голова для негра.

Я очень много прочитал Джиму про королей, герцогов, графов, и как великолепно они одеваются, и какие они важные; и как они величают друг друга — ваше величество, ваше сиятельство и тому подобными прозвищами — вместо мистера. Джим таращил глаза от изумления; все это очень интересовало его.

— Я не знал, что их такая уйма. Я слыхал только про старого царя Соллермуна [Соломона. (Примеч. авт.)], если не считать королей, которые водятся в карточных колодах. Сколько жалованья получает король?

— Сколько получает? — говорю я.-- Они могут брать себе хоть по тысяче долларов в месяц, если им понадобится. Они могут брать сколько угодно. Все принадлежит им.

— Ну и весело же им живется! А что они должны за это делать, Гек?

— Они ничего не делают! Они только заседают.

— Неужто?

— Право, так! Они только заседают. Не считая, быть может, тех случаев, когда бывает война. Тогда они отправляются на войну. Но остальное время бездельничают. Плюют себе в потолок.. Тсс! Слышишь шум?

Мы выскочили из чащи и поглядели. Но это был только шум пароходного колеса. Какой-то пароход огибал мыс. Поэтому мы вернулись обратно.

— Да,-- говорю я,-- в остальное время, когда им бывает скучно, они ссорятся с парламентами. А если кто-нибудь им не потрафит, они велят отрубить ему голову. Но по большей части они проводят время в гареме.

— В чем?

— В гареме.

— Что такое гарем?

— Это такое место, где они держат своих жен. Разве ты никогда не слыхивал о гаремах? Соломон тоже имел гарем. У него было больше миллиона жен.

— Нуда, конечно. Я... я позабыл об этом. Гарем — это бабий дом. Воображаю, какой шум и крик был у них в детской. Женщины, должно быть, все время ссорились между собой. А еще говорят, что Соллермун был мудрейший из всех людей. Я не верю этому. Потому что захочет ли мудрый человек вечно жить среди такого гама? Нет, конечно, не захочет. Мудрый человек вместо этого построил бы себе, ну скажем, котельный завод. Завод все-таки можно остановить, когда захочется отдохнуть от шума.

— И однако Соломон действительно был мудрейший из людей. Потому что вдова Дуглас сама мне говорила об этом.

— Что бы там ни говорила вдова, он не был мудрым человеком, никогда! Он иногда выкидывал совсем сумасбродные шутки. Слыхали вы о ребенке, которого он велел разрубить пополам?

— Да, вдова рассказывала мне и об этом.

— Отлично! Подождите минутку. Вот этот пень — первая женщина, а вы вторая. Я — Соллермун, а этот бумажный доллар — ребенок. Каждый из вас желает получить его себе. Что я должен сделать? Я обойду соседей и выспрошу по-хорошему, кому принадлежит доллар, и затем отдам его кому следует. Так поступил бы всякий, у кого есть хоть капля смысла в голове. Но нет: я разрываю доллар на две части и отдаю одну половинку вам, а вторую — другой женщине. Совершенно таким же образом Соллермун велел разрубить ребенка. Теперь я спрашиваю вас: какая польза от половинки доллара? На нее ничего нельзя купить. И какая польза от половины ребенка? Я не дал бы ни гроша за целый миллион таких половинок

— Довольно, Джим, ты не понял здесь самой сути. Ты дал маху в сторону на целую тысячу миль.

— Кто? Я? Когда в чем-нибудь есть человеческий смысл, я тотчас же вижу это. Но здесь нет никакого смысла. Спор шел не о половинке, а о целом ребенке. И если человек думает разрешить спор о целом ребенке при помощи половинки, он ничего не понимает. Не говорите о Соллермуне, Гек, я знаю его как облупленного.

— Но повторяю тебе, ты не понял самой сути.

— Будь она проклята, ваша суть! Что я знаю, то знаю. По-моему, истинная суть лежит гораздо глубже. Все объясняется тем, как Соллермун был воспитан. Возьмите, к примеру, человека, у которого всего один или два ребенка. Станет такой человек расходовать детей задаром? Нет, он знает им цену. Но возьмите человека, у которого около пяти миллионов детей бегает взад и вперед по дому. С ним другое дело. Ему так же легко разрубить пополам ребенка, как кошку. Одним ребенком больше или двумя меньше, это не составляет разницы для Соллермуна.

Никогда я не видывал такого негра. Уж если он вобьет себе что-нибудь в голову, нет никакой возможности вышибить это оттуда. Вряд ли какой-нибудь другой негр был такого невыгодного мнения о царе Соломоне. Поэтому я начал говорить о других королях, а Соломона оставил в покое. Я рассказал про Людовика Шестнадцатого, которому когда-то отрубили голову во Франции, и про его сынишку, дофина*, который тоже должен был бы стать королем, а вместо этого его взяли и заперли в тюрьму, где он и помер.

— Бедный малыш!

— Но кое-кто говорит, что ему удалось удрать и уехать в Америку.

— Вот это здорово! Только он должен был чувствовать себя ужасно одиноким. Ведь здесь нет королей, Гек?

— Нет.

— Ведь у него не было бы здесь никакого положения в обществе. Что бы он здесь делал?

— Не знаю, право. Иные из них поступают на службу в полицию, а другие учат людей говорить по-французски.

— Что вы, Гек! Да разве французы не говорят, как все прочие люди?

— Нет, Джим, ты не понял бы у них ни словечка, как есть ни единого.

— Странно! Отчего же это случилось?

— Не знаю, но это так. Я немножко научился по-ихнему из книжки. Представь себе: приходит к тебе человек и говорит: "Пулли ву фрэнзи" — ты что на это скажешь, а?

— Ничего не скажу, а возьму и тресну его по башке... разумеется, если он не белый. Ни за что не позволю я негру обзывать меня так...

— Эх ты, голова! Ведь это не брань. Это он спрашивает тебя: говоришь ли ты по-французски?

— Чего ж прямо не спросить, по-человечески?..

— Да ведь это таким манером французы и говорят.

— Вот уморительно! Я и слушать-то не хочу! Смысла тут нет никакого.

— Ах, какой ты, Джим, рассуди: что, кошка говорит по-нашему?

— Нет, не говорит.

— Ну а корова?

— И корова не говорит.

— А кошка говорит по-коровьи, или корова по-кошачьи?

— Нет... а что?

— Естественно и понятно, что обе говорят иначе, всякая по-своему, не так ли?

— Разумеется.

— Разве не естественно также, чтобы корова и кошка говорили иначе, чем мы?

— Что об этом спорить, конечно.

— Хорошо, почему же неестественно и непонятно, чтобы француз говорил иначе, чем мы? Скажи-ка мне это...

— Да разве кошка — человек, Гек?

— Нет.

— То-то же! Значит, смысла нет, чтобы кошка молвила по-человечески. Разве корова — человек или разве корова — кошка?

— Конечно нет.

— Ну, так нечего им соваться не в свое дело и говорить на чужом языке. А француз — человек?

- Да.

— Ладно, так почему же он, черт его дери, не говорит по-человечески? Ответь-ка мне на это!

Я убедился, что нечего тратить слова попусту: невозможно научить негра рассуждать правильно. На том я и остановился.