Глава 4 из 12

Летучие звёзды

— Самое красивое преступление в моей жизни, — говаривал Фламбо в свои преисполненные добродетели преклонные годы, — оказалось, по странному совпадению, и последним. Совершил я его на Рождество. Как истинный художник, я всегда старался, чтобы преступление соответствовало времени года или тому месту, где я находился, и выбирал для катастрофы ту или иную террасу или сад, словно расставляя фигуры для скульптурной группы. Так, помещиков надлежит обирать в длинных залах, обшитых дубом, тогда как евреи, напротив, должны внезапно обнаруживать себя без гроша среди огней и ширм «Кафе Риш». Так, в Англии, если мне хотелось облегчить настоятеля собора от его богатств (что вовсе не так просто, как вам может показаться), я стремился, если вы понимаете, о чём я, обрамить его зелёными лужайками и серыми башнями какого-нибудь соборного городка. Точно так же во Франции, вытянув деньги из богатого и злобного крестьянина (что почти невозможно), я испытывал удовольствие, видя его негодующую голову на фоне серой линии подстриженных тополей и тех торжественных равнин Галлии, над которыми витает могучий дух Милле.

— Так вот, моё последнее преступление было рождественским преступлением — весёлым, уютным, английским, из среднего класса; преступлением в духе Чарльза Диккенса. Совершил я его в добром старом доме среднего сословия близ Патни — доме с полукруглым подъездом для экипажей, доме с конюшней сбоку, доме с именем на обеих внешних воротах, доме с обезьяньим деревом. Довольно, вы знаете эту породу. Право, я думаю, что подражание диккенсовскому стилю удалось мне ловко и литературно. И даже как-то жаль, что тем же вечером я раскаялся.

Далее Фламбо принимался рассказывать эту историю изнутри; но и изнутри она выходила странной. С внешней же стороны она была совершенно непостижима, а именно с внешней стороны и должен изучать её посторонний. С этой точки зрения драма, можно сказать, началась в тот час, когда парадные двери дома с конюшней распахнулись в сад с обезьяньим деревом и молодая девушка вышла с хлебом, чтобы покормить птиц в послеполуденный час второго дня Рождества. У неё было милое личико с отважными карими глазами; а вот о фигуре её нельзя было судить, ибо она была столь укутана в бурые меха, что трудно было разобрать, где волосы, а где мех. Если бы не привлекательное лицо, её можно было бы принять за маленького ковыляющего медвежонка.

Зимний день багровел к вечеру, и рубиновый свет уже расстилался по отцветшим клумбам, наполняя их, так сказать, призраками умерших роз. С одной стороны дома стояла конюшня, с другой — аллея, или крытая галерея из лавров, вела в больший сад позади. Молодая леди, накрошив хлеба птицам (уже в четвёртый или пятый раз за день, потому что хлеб съедала собака), незаметно прошла по лавровой аллее и вступила в мерцающую поросль вечнозелёных деревьев. Здесь она издала возглас удивления, подлинного или обрядового, и, взглянув вверх, на высокую садовую стену над собой, узрела её причудливо оседланной некой не менее причудливой фигурой.

— Ой, не прыгайте, мистер Крук, — воскликнула она с некоторой тревогой, — это слишком высоко.

Тот, кто восседал верхом на разделительной стене, точно на воздушном коне, был высокий, угловатый молодой человек с тёмными волосами, торчащими, как щётка, с чертами лица умными и даже благородными, но с болезненно-жёлтой, почти чужеземной кожей. Это бросалось в глаза тем более, что на нём был вызывающий красный галстук — единственная часть его наряда, о которой он, казалось, хоть немного заботился. Быть может, это был символ. Он не обратил внимания на встревоженный призыв девушки, а спрыгнул, как кузнечик, наземь рядом с нею, где вполне мог бы переломать себе ноги.

— Мне сдаётся, я был предназначен в грабители, — сказал он безмятежно, — и, не сомневаюсь, стал бы им, если бы не имел счастья родиться в том славном доме по соседству. Как бы то ни было, вреда в этом я не вижу никакого.

— Как вы можете говорить такое! — упрекнула она.

— Что ж, — сказал молодой человек, — если ты рождён не с той стороны стены, я не вижу ничего дурного в том, чтобы через неё перелезть.

— Я никогда не знаю, что вы скажете или сделаете в следующую минуту, — проговорила она.

— Я и сам-то нечасто это знаю, — ответил мистер Крук, — но зато теперь я по правильную сторону стены.

— А какая же сторона стены правильная? — спросила молодая леди с улыбкой.

— Та, на которой вы, — сказал молодой человек по имени Крук.

Когда они вместе шли сквозь лавры к переднему саду, трижды пропел автомобильный рожок, приближаясь и приближаясь, и машина великолепной скорости, изысканного изящества и бледно-зелёного цвета подлетела к парадным дверям, точно птица, и остановилась, вздрагивая.

— Ба, ба! — сказал молодой человек в красном галстуке. — Вот и ещё кто-то, рождённый с правильной стороны. Я и не знал, мисс Адамс, что ваш Дед Мороз столь современен.

— О, это мой крёстный, сэр Леопольд Фишер. Он всегда приезжает на второй день Рождества.

Затем, после невинной паузы, невольно выдавшей некоторый недостаток восторга, Руби Адамс прибавила:

— Он очень добр.

Джон Крук, журналист, слыхал об этом видном сити-магнате; и не его вина, если сити-магнат не слыхал о нём, ибо в некоторых статьях в «Кларион» или «Нью Эйдж» сэра Леопольда разбирали сурово. Но он ничего не сказал и мрачно наблюдал за разгрузкой автомобиля, которая оказалась делом довольно долгим. Крупный, аккуратный шофёр в зелёном вышел спереди, а маленький, аккуратный слуга в сером вышел сзади, и вдвоём они водрузили сэра Леопольда на порог и принялись его распаковывать, точно некий весьма тщательно оберегаемый свёрток. Пледов, каких хватило бы на целый базар, мехов всех лесных зверей и шарфов всех цветов радуги разматывали один за другим, покуда не открылось нечто, напоминающее человеческий облик, — облик приветливого, но чужеземного на вид пожилого господина с седой козлиной бородкой и сияющей улыбкой, потиравшего свои большие меховые перчатки.

Задолго до того, как это открытие завершилось, обе большие двери крыльца распахнулись посередине, и полковник Адамс (отец мохнатой молодой леди) сам вышел, дабы пригласить своего именитого гостя внутрь. Это был высокий, загорелый и весьма молчаливый человек, носивший красную домашнюю шапочку наподобие фески, отчего он походил на кого-нибудь из английских сердаров или пашей в Египте. С ним был его шурин, недавно приехавший из Канады, крупный и довольно шумный молодой джентльмен-фермер с рыжеватой бородой, по имени Джеймс Блаунт. С ним был также и куда более незначительный человек — священник из соседней католической церкви, ибо покойная жена полковника была католичкой, а детей, как это часто бывает в таких случаях, приучили следовать её вере. Всё в этом священнике казалось непримечательным, вплоть до его имени, каковое было Браун; и всё же полковник всегда находил в нём нечто располагающее и часто приглашал его на подобные семейные сборища.

В просторном холле дома хватило места даже для сэра Леопольда и для избавления его от всех покровов. Крыльцо и вестибюль и в самом деле были непомерно велики в сравнении с домом и образовывали, так сказать, большую комнату с парадной дверью в одном конце и подножием лестницы в другом. Перед большим каминным огнём в холле, над которым висела сабля полковника, процесс завершился, и всё общество, включая угрюмого Крука, было представлено сэру Леопольду Фишеру. Однако сей почтенный финансист, казалось, всё ещё боролся с остатками своего добротного одеяния и наконец извлёк из самого недр фрачного кармана чёрный овальный футляр, каковой лучезарно объявил рождественским подарком для своей крестницы. С непритворным тщеславием, в котором было нечто обезоруживающее, он выставил футляр перед всеми; тот раскрылся от одного прикосновения и едва не ослепил их. Словно хрустальный фонтан брызнул им в глаза. В гнезде из оранжевого бархата лежали, точно три яйца, три белых и ярких бриллианта, будто зажигавших самый воздух вокруг себя. Фишер стоял, благодушно сияя и упиваясь изумлением и восторгом девушки, суровым восхищением и грубоватой благодарностью полковника, чудом, охватившим всю компанию.

— Теперь я уберу их, дорогая, — сказал Фишер, возвращая футляр в фалды своего фрака. — Мне пришлось беречь их всю дорогу сюда. Это три великих африканских бриллианта, прозванных «Летучими звёздами», ибо их так часто похищали. Все крупные преступники идут по их следу; да и всякий грубый люд, что толчётся на улицах и в отелях, едва ли смог бы удержать от них руки. Я мог бы потерять их по дороге сюда. Это было вполне возможно.

— Вполне естественно, я бы сказал, — проворчал человек в красном галстуке. — Я бы не винил их, если бы они их взяли. Когда они просят хлеба, а вы не даёте им даже камня, я думаю, они вправе взять камень сами.

— Не смейте так говорить, — воскликнула девушка, странно раскрасневшись. — Вы стали говорить так только с тех пор, как сделались этим гадким, как-его-там. Вы знаете, о чём я. Как называется человек, который хочет обнять трубочиста?

— Святой, — сказал отец Браун.

— Полагаю, — произнёс сэр Леопольд с высокомерной улыбкой, — Руби имеет в виду социалиста.

— Радикал вовсе не значит человека, который живёт на редиске, — заметил Крук с некоторым нетерпением, — а консерватор не значит человека, который варит варенье про запас. И социалист, уверяю вас, вовсе не значит человека, желающего провести приятный вечерок в обществе трубочиста. Социалист — это человек, который хочет, чтобы все трубы были вычищены и всем трубочистам за это заплатили.

— Но который не позволит вам, — вставил священник вполголоса, — владеть собственной сажей.

Крук взглянул на него с интересом и даже уважением.

— А разве кто-нибудь желает владеть сажей? — спросил он.

— Отчего же, могут и пожелать, — ответил Браун с задумчивостью во взгляде. — Я слыхал, садовники ею пользуются. А однажды на Рождество я осчастливил шестерых детей, когда фокусник не явился, — и всё при помощи сажи, наносимой наружно.

— О, восхитительно! — воскликнула Руби. — Ах, если бы вы проделали это с нашей компанией!

Шумный канадец, мистер Блаунт, уже возвышал свой громкий голос в знак одобрения, а изумлённый финансист — свой (с немалым неодобрением), когда в двойные парадные двери постучали. Священник отворил их, и вновь показался передний сад из вечнозелёных деревьев, обезьяньим деревом и всем прочим, теперь погружавшийся во мрак на фоне пышного фиолетового заката. Обрамлённая таким образом сцена была столь красочна и причудлива, будто задник в театральной пьесе, что они на мгновение забыли о невзрачной фигуре, стоявшей в дверях. Человек этот был запылён и в потёртом пальто — очевидно, обыкновенный посыльный.

— Кто-нибудь из вас, джентльмены, мистер Блаунт? — спросил он и нерешительно протянул письмо. Мистер Блаунт вздрогнул и оборвал свой крик согласия. С явным изумлением вскрыв конверт, он прочёл письмо; лицо его слегка омрачилось, а затем прояснилось, и он повернулся к своему шурину и хозяину дома.

— Мне до смерти неловко причинять такое беспокойство, полковник, — сказал он с бодрой колониальной непринуждённостью, — но не расстроит ли вас, если один старый знакомый навестит меня здесь сегодня вечером по делу? Дело в том, что это Флориан, тот самый знаменитый французский акробат и комический актёр; я знавал его много лет назад на Западе (он по рождению франко-канадец), и, кажется, у него ко мне какое-то дело, хотя я плохо представляю какое.

— Разумеется, разумеется, — небрежно отозвался полковник. — Дорогой мой, всякий ваш друг… Не сомневаюсь, он окажется ценным приобретением.

— Он вымажет себе лицо чёрным, если вы об этом, — со смехом воскликнул Блаунт. — Да и всем прочим наставит синяков, не сомневаюсь. А мне всё равно; я человек невзыскательный. Люблю добрую старую пантомиму, где кто-нибудь садится на собственный цилиндр.

— Только не на мой, прошу вас, — с достоинством сказал сэр Леопольд Фишер.

— Ну-ну, — беспечно заметил Крук, — не будем ссориться. Есть шутки и пониже, чем сидение на цилиндре.

Неприязнь к юнцу в красном галстуке, порождённая его хищническими воззрениями и очевидной близостью к хорошенькой крестнице, побудила Фишера произнести самым саркастическим, наставительным тоном:

— Не сомневаюсь, вы отыскали нечто куда более низкое, чем сидение на цилиндре. Что же это, позвольте узнать?

— Например, позволить цилиндру усесться на вас, — сказал социалист.

— Ну-ну-ну, — воскликнул канадский фермер со своим варварским добродушием, — не будем портить весёлый вечер. Вот что я скажу: давайте сегодня устроим что-нибудь для всей компании. Не будем чернить лица или садиться на шляпы, коли вам это не по нраву, — но что-нибудь в этом же роде. Отчего бы нам не разыграть настоящую старую английскую пантомиму — клоун, коломбина и всё такое? Я видел одну, когда уезжал из Англии двенадцати лет от роду, и с тех пор она пылает у меня в мозгу, точно костёр. Я вернулся на родину только в прошлом году — и обнаружил, что этого больше нет. Ничего, кроме кучи слезливых сказочек про фей. Мне подавай раскалённую кочергу и полицейского, обращённого в сосиски, а мне дают принцесс, что нравоучат при луне, Синих Птиц и прочее. Синяя Борода — вот это по мне, и больше всего он мне нравится, когда превращается в панталоне.

— Я всей душой за то, чтобы обратить полицейского в сосиски, — сказал Джон Крук. — Это определение социализма получше иных недавних. Но, право, вся эта затея с костюмами окажется слишком уж хлопотной.

— Ничуть, — воскликнул Блаунт, совершенно увлечённый. — Арлекинада — самое скорое, что мы можем сделать, и вот по двум причинам. Во-первых, можно импровизировать сколько угодно; во-вторых, все предметы — это домашняя утварь: столы, вешалки для полотенец, корзины для белья и тому подобное.

— Это правда, — согласился Крук, охотно кивая и расхаживая по комнате. — Но боюсь, мне не раздобыть полицейского мундира? Я в последнее время не убивал ни одного полицейского.

Блаунт с минуту задумчиво хмурился, а затем хлопнул себя по бедру.

— Да раздобудем! — вскричал он. — У меня тут есть адрес Флориана, а он знает всех костюмеров в Лондоне. Я позвоню ему, чтобы захватил полицейскую форму, когда приедет. — И он умчался к телефону.

— Ах, это чудесно, крёстный! — воскликнула Руби, чуть не приплясывая. — Я буду коломбиной, а вы — панталоне.

Миллионер держался чопорно, с некоей языческой торжественностью.

— Полагаю, дорогая, — сказал он, — на роль панталоне вам придётся подыскать кого-нибудь другого.

— Я, если угодно, могу побыть панталоне, — произнёс полковник Адамс, вынув изо рта сигару, — и этими словами он заговорил в первый и последний раз.

— Вам надо памятник поставить! — воскликнул канадец, возвращаясь от телефона сияющим. — Вот, теперь все роли распределены. Мистер Крук будет клоуном; он журналист и знает все самые древние шутки. Я стану арлекином — тут только и надо, что длинные ноги да прыжки. Мой друг Флориан звонит, что везёт полицейский костюм; он переоденется по дороге. Играть можно прямо в этом зале, а зрители рассядутся напротив, на широких ступенях, ряд над рядом. Входные двери сойдут за задник — то ли открытые, то ли закрытые. Закрыты — перед вами английская гостиная. Открыты — сад, залитый луной. Всё точно по волшебству. — И, выхватив из кармана случайно завалявшийся кусочек бильярдного мела, он провёл черту по полу зала, посередине между входной дверью и лестницей, обозначив линию рампы.

Как за столь короткий срок успели изготовить весь этот пиршественный вздор, так и осталось загадкой. Но взялись за дело с той смесью безрассудства и усердия, что рождается, когда в доме поселяется молодость; а в тот вечер молодость в этом доме была, хотя, быть может, не всякий сумел бы выделить те два лица и два сердца, от которых она пылала. Как оно всегда бывает, выдумка становилась всё безумнее и безумнее именно из-за пресности тех мещанских условностей, из которых её приходилось творить. Коломбина выглядела прелестно в топорщащейся юбке, до странности напоминавшей большой абажур из гостиной. Клоун и панталоне вымазались добела мукой у кухарки и докрасна румянами у какого-то другого домочадца, оставшегося (как и все истинно христианские благодетели) безымянным. Арлекина, уже облачённого в серебряную бумагу от сигарных коробок, с трудом удержали от того, чтобы он не разбил старинные викторианские хрустальные люстры и не осыпал себя сверкающими подвесками. И он, право же, непременно сделал бы это, если бы Руби не откопала где-то старые пантомимные самоцветы из стекляруса, в которых когда-то являлась на маскараде Королевой Бриллиантов. Право, её дядюшка, Джеймс Блаунт, от возбуждения совсем отбился от рук; он вёл себя как школьник. Он неожиданно нацепил на отца Брауна бумажную ослиную голову, и тот терпеливо её сносил и даже изыскал какой-то потаённый способ шевелить ушами. Он даже покусился приладить бумажный ослиный хвост к фалдам фрака сэра Леопольда Фишера. Однако на это нахмурились. — Дядя просто невозможен, — крикнула Руби Круку, которому только что с самым серьёзным видом повесила на плечи связку сосисок. — Отчего он такой буйный?

— Он арлекин при вашей коломбине, — сказал Крук. — А я всего лишь клоун, что отпускает старые шутки.

— Хотела бы я, чтобы вы были арлекином, — сказала она и оставила связку сосисок болтаться.

Отец Браун, хоть и знал всё до мелочей, что творилось за кулисами, и даже сорвал аплодисменты, превратив подушку в пантомимного младенца, обошёл кругом и уселся среди зрителей с торжественным нетерпением ребёнка на его первом утреннике. Публики было немного — родня, один-два местных приятеля да прислуга; сэр Леопольд занял место в первом ряду, и его грузная, всё ещё облачённая в меховой воротник фигура изрядно заслоняла обзор маленькому священнику, сидевшему позади; впрочем, знатоки от искусства так и не решили, много ли священник потерял. Пантомима была совершенно хаотична, но не жалка; сквозь неё проходила яростная стихия импровизации, исходившая главным образом от клоуна Крука. Обыкновенно он был человеком неглупым, а нынче вечером его осенило неким буйным всеведением, дурашливостью мудрее мира сего — той, что нисходит на молодого человека, лишь на миг уловившего некое выражение на некоем лице. Он числился клоуном, но на деле был почти всем сразу — автором (насколько тут вообще был автор), суфлёром, декоратором, рабочим сцены и, паче всего, оркестром. В самые неожиданные мгновения этого несусветного представления он в полном облачении бросался к роялю и выколачивал какой-нибудь популярный мотивчик, столь же нелепый, сколь и уместный.

Вершиной этого, как и всего прочего, стал миг, когда обе входные двери в глубине сцены распахнулись, явив прелестный, залитый луной сад, но ещё явственнее — знаменитого гостя-профессионала: великого Флориана в костюме полицейского. Клоун за роялем заиграл полицейский хор из «Пиратов Пензанса», но его заглушил оглушительный шквал рукоплесканий, ибо каждый жест великого комика был превосходным, хоть и сдержанным воспроизведением осанки и повадки полисмена. Арлекин прыгнул на него и хватил по шлему; пианист заиграл «Где вы взяли эту шляпу?», а тот с бесподобно разыгранным изумлением обернулся, и тут скачущий арлекин ударил его снова (пианист намекнул несколькими тактами «А потом мы взяли ещё одну»). Затем арлекин ринулся прямо в объятия полисмена и повалился на него сверху под рёв восторга. Вот тут-то диковинный актёр и явил ту прославленную имитацию мертвеца, слава о которой и поныне витает над Патни. Почти невозможно было поверить, что живой человек способен обмякнуть до такой степени.

Атлетический арлекин раскачивал его, как мешок, крутил и подбрасывал, будто индейскую булаву, — и всё это под самые умопомрачительно нелепые напевы с рояля. Когда арлекин с натугой вздёрнул комического констебля над полом, клоун заиграл «Я восстаю из грёз о тебе». Когда он поволок его через спину — «С узелком моим на плече», а когда арлекин наконец уронил полисмена с самым убедительным глухим стуком, безумец за инструментом ударил по клавишам, отбивая звенящий такт со словами, о которых до сих пор полагают, что это было: «Я послал письмецо моей милой, да по дороге его обронил».

Примерно на этом пределе умственной анархии обзор отца Брауна оказался и вовсе загорожен, ибо сидевший впереди городской магнат встал во весь рост и яростно запустил руки во все свои карманы разом. Затем нервно сел, всё ещё шаря, потом снова поднялся. На миг всерьёз показалось, что он вот-вот шагнёт через рампу; затем он метнул свирепый взгляд на игравшего на рояле клоуна — и молча выскочил из комнаты.

Ещё несколько минут священник наблюдал нелепый, но не лишённый изящества танец арлекина-любителя над его роскошно бесчувственным противником. С неподдельным, хоть и грубоватым искусством арлекин медленно, пятясь, вытанцевал за дверь в сад, полный лунного света и тишины. Наспех сооружённый наряд из серебряной бумаги и стекляруса, чересчур крикливый при огнях рампы, всё более казался волшебным и серебристым, удаляясь в пляске под сияющей луной. Публика подступала лавиной рукоплесканий, когда Браун вдруг ощутил прикосновение к своей руке, и его шёпотом попросили пройти в кабинет полковника.

Он последовал за позвавшим со всё возрастающим сомнением, которое ничуть не рассеялось при виде торжественной нелепости этой сцены в кабинете. Там сидел полковник Адамс, всё ещё чистосердечно наряженный панталоне, с узловатым китовым усом, кивавшим над бровью, но с такими печальными старыми глазами, что они отрезвили бы и целую сатурналию. Сэр Леопольд Фишер стоял, прислонившись к каминной полке, и тяжело отдувался со всею важностью паники.

— Дело весьма прискорбное, отец Браун, — сказал Адамс. — Правда в том, что те бриллианты, которые мы все видели нынче днём, похоже, исчезли из фрачного кармана моего друга. А поскольку вы...

— Поскольку я, — подхватил отец Браун, широко улыбаясь, — сидел как раз позади него...

— Ничего подобного не подразумевается, — сказал полковник Адамс, твёрдо глянув на Фишера, каковой взгляд скорее давал понять, что нечто подобное как раз и подразумевалось. — Я лишь прошу вас оказать мне ту помощь, какую оказал бы всякий джентльмен.

— То есть вывернуть карманы, — сказал отец Браун и тотчас принялся за дело, извлекши семь шиллингов и шесть пенсов, обратный билет, маленькое серебряное распятие, маленький молитвенник и плитку шоколада.

Полковник долго смотрел на него, а потом сказал:

— Знаете, мне куда любопытнее было бы заглянуть вам в голову, нежели в карманы. Моя дочь из ваших, я знаю; так вот, недавно она... — и он умолк.

— Недавно она, — выкрикнул старый Фишер, — открыла отцовский дом какому-то головорезу-социалисту, который открыто заявляет, что украл бы что угодно у всякого, кто побогаче. Вот к чему это привело. Вот вам тот, кто побогаче, — и ничуть не богаче прежнего.

— Если вам угодно заглянуть мне в голову — извольте, — сказал Браун несколько устало. — Чего это стоит, скажете после. Но первое, что я нахожу в этом заброшенном чулане, вот что: люди, замышляющие кражу бриллиантов, не рассуждают о социализме. Скорее уж они, — прибавил он смиренно, — станут его обличать.

Оба собеседника резко переменили позу, а священник продолжал:

— Видите ли, этих людей мы более или менее знаем. Тот социалист украл бы бриллиант не охотнее, чем египетскую пирамиду. Нам следует немедля обратиться к единственному человеку, которого мы не знаем. К тому малому, что играл полисмена, — к Флориану. Хотел бы я знать, где он сейчас, в эту самую минуту.

Панталоне вскочил и стремительно вышел из комнаты. Настала пауза, в течение которой миллионер таращился на священника, а священник — в свой молитвенник; затем панталоне вернулся и с отрывистой суровостью произнёс:

— Полисмен всё ещё лежит на сцене. Занавес поднимали и опускали шесть раз; а он всё лежит.

Отец Браун выронил книгу и застыл, глядя перед собой с видом полного умственного крушения. Очень медленно в его серых глазах начал брезжить огонёк, и тогда он дал едва ли очевидный ответ:

— Простите меня, полковник, но когда умерла ваша жена?

— Жена! — отозвался ошеломлённый военный. — Она умерла в этом году, тому два месяца. Её брат Джеймс приехал всего на неделю позже — не застал её.

Маленький священник подскочил, точно подстреленный кролик.

— Идёмте! — вскричал он в совершенно необычном возбуждении. — Идёмте! Нам надо взглянуть на этого полисмена!

Они ринулись на теперь уже занавешенную сцену, бесцеремонно протолкнувшись мимо коломбины и клоуна (которые, казалось, вполне довольно перешёптывались), и отец Браун склонился над распростёртым комическим полисменом.

— Хлороформ, — сказал он, выпрямляясь. — Я только сейчас догадался.

Наступила испуганная тишина, а потом полковник медленно проговорил:

— Извольте всерьёз объяснить, что всё это значит.

Отец Браун вдруг разразился хохотом, потом осёкся и лишь мгновениями боролся со смехом на протяжении остальной своей речи.

— Господа, — выдохнул он, — времени на разговоры немного. Мне надо бежать за преступником. Но этот великий французский актёр, что играл полисмена, — этот ловкий труп, с которым арлекин вальсировал, которого нянчил и швырял, — он был... — Голос снова изменил ему, и он повернулся, чтобы бежать.

— Он был? — вопросительно окликнул Фишер.

— Настоящий полисмен, — сказал отец Браун и умчался в темноту.

В дальнем конце этого лиственного сада были укромные ложбинки и беседки, где лавры и другие вечнозелёные кусты выступали на фоне сапфирового неба и серебряной луны, храня даже в разгар зимы тёплые, южные краски. Зелёное веселье колышущихся лавров, густой пурпурный индиго ночи, луна, точно чудовищный кристалл, — всё это складывалось в картину почти безрассудно романтическую; а среди верхних ветвей садовых деревьев карабкалась странная фигура, выглядевшая не столько романтичной, сколько немыслимой. Она сверкала с головы до пят, будто одетая в десять миллионов лун; настоящая луна ловила её при каждом движении и зажигала на ней всё новую пядь. Но она раскачивалась, вспыхивая и торжествуя, перебираясь с невысокого дерева в этом саду на высокое, раскидистое дерево в соседнем и остановилась лишь потому, что под меньшее дерево скользнула тень и явственно окликнула её снизу.

— Что ж, Фламбо, — произнёс голос, — вы и впрямь похожи на Летучую Звезду; но это всегда в конце концов означает Падучую.

Серебристая, искрящаяся фигура наверху словно подалась вперёд среди лавров и, уверенная в возможности бегства, прислушалась к маленькой фигурке внизу.

— Ничего лучше вы ещё не совершали, Фламбо. Умно было явиться из Канады (с парижским билетом, надо полагать) как раз через неделю после смерти миссис Адамс, когда никто не был расположен задавать вопросы. Ещё умнее было приметить и Летучие Звёзды, и самый день приезда Фишера. Но в том, что последовало, нет уже одной лишь ловкости — тут чистый гений. Похитить камни для вас, я полагаю, было пустяком. Вы могли проделать это ловкостью рук сотней иных способов, помимо этой уловки с бумажным ослиным хвостом, который вы будто бы прилаживали к фраку Фишера. Но во всём остальном вы превзошли самого себя.

Серебристая фигура среди зелёной листвы словно медлила, будто загипнотизированная, хотя путь к бегству за спиной у неё был свободен; она не сводила глаз с человека внизу.

— О да, — говорит человек внизу, — я знаю обо всём. Знаю, что вы не только навязали эту пантомиму, но и обратили её на двойную пользу. Вы намеревались похитить камни тихо; но через сообщника пришла весть, что вас уже подозревают и что толковый полицейский чин явится накрыть вас в этот самый вечер. Обыкновенный вор был бы благодарен за предупреждение и бежал бы; но вы — поэт. У вас уже созрела остроумная мысль спрятать самоцветы в блеске поддельных сценических драгоценностей. И вот вы сообразили, что если костюм будет арлекинским, то появление полисмена придётся вполне кстати. Достойный служитель отправился из полицейского участка Патни на ваши поиски и угодил в самую диковинную западню, какую только знал этот мир. Когда входная дверь распахнулась, он шагнул прямо на сцену рождественской пантомимы, где скачущий арлекин мог его пинать, лупить, оглушать и опаивать снадобьями под хохот всех самых почтенных обывателей Патни. О, ничего лучше вам уже не сделать. А теперь, кстати, вы могли бы вернуть мне эти бриллианты.

Зелёная ветвь, на которой раскачивалась сверкающая фигура, зашелестела, будто в изумлении; но голос продолжал:

— Я хочу, чтобы вы их вернули, Фламбо, и чтобы вы бросили эту жизнь. В вас ещё есть молодость, есть честь, есть весёлость; не воображайте, будто всё это уцелеет в подобном ремесле. Человек способен удержаться на некоем ровном уровне добра, но никому ещё не удавалось удержаться на одном уровне зла. Эта дорога ведёт всё ниже и ниже. Добрый человек запивает и становится жестоким; прямодушный человек убивает и лжёт об этом. Многих я знавал, кто, подобно вам, начинал честным разбойником, весёлым грабителем богачей, а кончал втоптанным в грязь. Морис Блюм начинал как анархист по убеждению, отец бедняков; кончил он сальным шпионом и доносчиком, которого обе стороны использовали и презирали. Гарри Бёрк затеял своё движение за вольные деньги вполне искренне; ныне он выклянчивает у полуголодной сестры на бесконечные бренди с содовой. Лорд Эмбер пустился в разгульное общество из своего рода рыцарства; ныне он платит отступное самым низкопробным стервятникам Лондона. Капитан Барийон был великим джентльменом-апашем ещё до вашего времени; он умер в сумасшедшем доме, крича от ужаса перед «наводчиками» и скупщиками, которые предали его и затравили. Я знаю, Фламбо, что лес за вашей спиной выглядит очень вольным; я знаю, что в единый миг вы могли бы юркнуть в него, как обезьяна. Но однажды вы станете старой седой обезьяной, Фламбо. Вы будете сидеть в своём вольном лесу с холодом в сердце, у самого порога смерти, и вершины деревьев будут совсем голы.

Всё оставалось недвижным, будто маленький человек внизу держал того, кто был на дереве, на некоей длинной невидимой привязи; и он продолжал:

— Ваши шаги под уклон уже начались. Вы привыкли похваляться, что не совершаете ничего низкого, но нынче вечером вы совершаете именно нечто низкое. Вы оставляете тень подозрения на честном юноше, против которого и без того немало улик; вы разлучаете его с женщиной, которую он любит и которая любит его. Но прежде чем умереть, вы совершите вещи и куда более низкие.

Три сверкающих бриллианта упали с дерева на дёрн. Маленький человек нагнулся, чтобы подобрать их, а когда снова поднял глаза, зелёная клетка дерева была пуста — серебряная птица улетела.

Возвращение драгоценностей (случайно подобранных, подумать только, самим отцом Брауном) завершило вечер шумным торжеством; и сэр Леопольд, в порыве величайшего благодушия, даже сказал священнику, что, хотя сам он держится взглядов более широких, всё же способен уважать тех, чья вера велит им затворяться от мира и пребывать в неведении о нём.