Глава 12 из 12

Три орудия смерти

И по призванию своему, и по убеждению отец Браун лучше многих понимал, что всякий человек обретает достоинство, когда умирает. Но даже он ощутил укол несообразности, когда его подняли на рассвете и сообщили, что сэра Аарона Армстронга убили. Было что-то нелепое и непристойное в том, что тайное насилие коснулось столь безусловно жизнерадостной и всеми любимой фигуры. Ибо сэр Аарон Армстронг был весел до комизма и любим настолько, что это граничило с легендой. Всё равно что услышать, будто Весёлый Джим повесился или мистер Пиквик скончался в Хануэлле. Ведь хотя сэр Аарон и был филантропом, а значит, имел дело с тёмной стороной нашего общества, он гордился тем, что подходит к ней в самом светлом расположении духа. Его политические и общественные речи были водопадами анекдотов и «громкого хохота»; телесное здоровье его было прямо-таки распирающим; этика его вся сводилась к оптимизму; а к проблеме пьянства (его излюбленной теме) он подходил с той бессмертной и даже несколько однообразной весёлостью, которая столь часто отличает преуспевающего трезвенника.

Устоявшийся рассказ о его обращении был хорошо знаком с самых пуританских трибун и кафедр: как в отрочестве его увлекло от шотландского богословия к шотландскому виски и как он поднялся над тем и другим и стал (по его собственному скромному выражению) тем, чем стал. И всё же его широкая белая борода, херувимское лицо и сверкающие очки, являвшиеся на бесчисленных обедах и съездах, отчего-то мешали поверить, что он когда-либо был чем-то столь болезненным, как любитель рюмочки или кальвинист. Он был, чувствовалось, самым серьёзно-жизнерадостным из всех сынов человеческих.

Жил он на сельской окраине Хэмпстеда, в красивом доме — высоком, но узком, современной и прозаической башне. Самой узкой из своих узких сторон дом нависал над крутым зелёным откосом железнодорожной насыпи и содрогался от проходящих поездов. Сэр Аарон Армстронг, как он громогласно объяснял, вовсе не имел нервов. Но если поезд часто сотрясал дом, то в то утро всё вышло наоборот: это дом сотряс поезд.

Паровоз замедлил ход и остановился как раз за тем местом, где угол дома вдавался в крутой дерновый склон. Остановка большинства механических вещей происходит медленно; но живая причина этой остановки была весьма скорой. Человек, одетый во всё чёрное, вплоть (это запомнили) до жуткой подробности — чёрных перчаток, появился на гребне над паровозом и замахал чёрными руками, точно траурная мельница. Само по себе это едва ли остановило бы даже еле ползущий поезд. Но из него вырвался крик, о котором потом говорили как о чём-то совершенно противоестественном и небывалом. Это был один из тех воплей, что жутко отчётливы, даже когда невозможно разобрать, что кричат. На сей раз слово было — «Убийство!»

Но машинист клянётся, что затормозил бы точно так же, услышь он лишь этот страшный и определённый выкрик, а не самое слово.

Едва поезд остановился, даже самый беглый взгляд мог охватить многие черты трагедии. Человек в чёрном на зелёном откосе был слугой сэра Аарона Армстронга по имени Магнус. Баронет в своём оптимизме часто посмеивался над чёрными перчатками этого мрачного прислужника; но уж теперь-то смеяться над ним никто не был склонен.

Как только один-два любопытных сошли с полотна и перебрались через закопчённую изгородь, они увидели скатившееся почти к самому подножию откоса тело старика в жёлтом халате с очень ярким алым подбоем. Обрывок верёвки, казалось, зацепился за ногу, запутавшись, по всей видимости, во время борьбы. Виднелось одно-два пятна крови, впрочем, совсем немного; но тело было согнуто или переломано в позе, невозможной для живого существа. Это был сэр Аарон Армстронг. Ещё несколько растерянных мгновений — и появился рослый светлобородый человек, в котором иные из путешественников признали секретаря покойного, Патрика Ройса, некогда хорошо известного в богемном обществе и даже прославившегося в богемных искусствах. Более смутно, но ещё более убедительно он вторил горестному крику слуги. К тому времени, как третья фигура этого дома, Алиса Армстронг, дочь убитого, уже вышла в сад, шатаясь и всплёскивая руками, машинист положил конец своей остановке. Раздался свисток, и поезд, пыхтя, тронулся дальше — за подмогой на следующую станцию.

Так отец Браун был спешно вызван по просьбе Патрика Ройса, рослого секретаря из бывших богемцев. Ройс был ирландцем по рождению; и притом из тех беспечных католиков, что вспоминают о своей вере, лишь когда по-настоящему попадут в переплёт. Но просьбу Ройса, пожалуй, не исполнили бы столь скоро, если бы один из полицейских сыщиков не оказался другом и почитателем неофициального Фламбо; а быть другом Фламбо и не наслушаться бесчисленных историй об отце Брауне было попросту невозможно. Оттого, пока молодой сыщик (по фамилии Мертон) вёл маленького священника через поля к железной дороге, разговор их был доверительнее, чем можно было бы ждать между двумя совершенно незнакомыми людьми.

— Насколько я могу судить, — откровенно признался мистер Мертон, — во всём этом нет ни малейшего смысла. Некого даже заподозрить. Магнус — торжественный старый дурак; куда уж такому дураку до убийцы. Ройс много лет был лучшим другом баронета; а дочь его, вне всякого сомнения, обожала отца. К тому же всё это слишком нелепо. Кому вздумалось бы убивать такого весёлого старика, как Армстронг? Кто способен обагрить руки в крови застольного оратора? Это всё равно что убить Деда Мороза.

— Да, дом был весёлый, — согласился отец Браун. — Он был весёлым, пока хозяин был жив. А думаете, теперь, когда он мёртв, дом будет весёлым?

Мертон слегка вздрогнул и посмотрел на спутника оживившимся взглядом.

— Теперь, когда он мёртв? — переспросил он.

— Да, — невозмутимо продолжал священник, — он был жизнерадостен. Но передавалась ли эта его жизнерадостность другим? Скажите откровенно, был ли в доме хоть кто-нибудь весел, кроме него самого?

В сознании Мертона словно распахнулось окно и впустило тот странный свет удивления, при котором мы впервые видим вещи, давно нам известные. Он часто бывал у Армстронгов по мелким полицейским делам филантропа; и теперь, когда он задумался, дом сам по себе был гнетущим. Комнаты были очень высокие и очень холодные; убранство скудное и провинциальное; сквозные коридоры освещались электричеством, что было тусклее лунного света. И хотя алое лицо старика и серебряная борода вспыхивали, точно костёр, поочерёдно в каждой комнате и каждом коридоре, после них не оставалось никакого тепла. Несомненно, эта призрачная неуютность отчасти объяснялась самой жизненной силой и избытком энергии хозяина; ему, говорил он, не нужны ни печи, ни лампы — он носит собственное тепло с собой. Но когда Мертон припомнил остальных обитателей, он вынужден был признать, что все они тоже были не более чем тенями своего господина. Угрюмый слуга с чудовищными чёрными перчатками был почти кошмаром; Ройс, секретарь, был достаточно основателен — рослый бык в твиде, с короткой бородой; но соломенного цвета борода была пугающе присыпана сединой, как и его твид, а широкий лоб перерезали преждевременные морщины. Он был к тому же довольно добродушен, но добродушие это было какое-то печальное, почти надломленное — от него веяло каким-то жизненным поражением. Что до дочери Армстронга, то почти невозможно было поверить, что она его дочь: настолько бледна была она лицом и хрупка очертаниями. Она была грациозна, но в самой её фигуре была дрожь, напоминавшая трепет осины. Мертон порой задумывался, не научилась ли она вздрагивать от грохота проходящих поездов.

— Видите ли, — сказал отец Браун, скромно моргая, — я не уверен, что армстронговская весёлость так уж весела — для других. Вы говорите, что никто не стал бы убивать такого счастливого старика, но я не убеждён; ne nos inducas in tentationem. Если бы я когда-нибудь совершил убийство, — прибавил он совсем просто, — то, смею думать, жертвой моей стал бы оптимист.

— Почему? — весело воскликнул Мертон. — Вы полагаете, люди не любят весёлости?

— Люди любят частый смех, — ответил отец Браун, — но не думаю, чтобы им нравилась вечная улыбка. Весёлость без чувства юмора — вещь весьма утомительная.

Некоторое время они шли молча вдоль ветреного травянистого откоса у самого полотна, и как раз когда они вступили в далеко протянувшуюся тень высокого дома Армстронга, отец Браун вдруг сказал — как человек, скорее отбрасывающий докучливую мысль, нежели всерьёз её высказывающий:

— Разумеется, вино само по себе ни хорошо, ни дурно. Но порой я не могу отделаться от чувства, что таким людям, как Армстронг, недурно было бы иногда пропустить бокал, чтобы малость опечалиться.

Начальник Мертона, седой и толковый сыщик по фамилии Гилдер, стоял на зелёном откосе, поджидая коронера, и разговаривал с Патриком Ройсом, чьи широкие плечи, щетинистая борода и волосы возвышались над ним. Это особенно бросалось в глаза оттого, что Ройс всегда ходил как-то мощно сутулясь и, казалось, исполнял свои мелкие канцелярские и домашние обязанности в тяжеловесной и приниженной манере, точно буйвол, впряжённый в тележку.

При виде священника он с необычайным удовольствием поднял голову и отвёл его на несколько шагов в сторону. Тем временем Мертон обращался к старшему сыщику хоть и почтительно, но не без некоторого мальчишеского нетерпения.

— Ну что, мистер Гилдер, далеко ли вы продвинулись в этой загадке?

— Никакой загадки нет, — отозвался Гилдер, поглядывая из-под сонных век на грачей.

— Ну, для меня-то она, во всяком случае, есть, — улыбаясь, сказал Мертон.

— Всё довольно просто, мой мальчик, — заметил старший следователь, поглаживая серую остроконечную бороду. — Через три минуты после того, как ты ушёл за священником мистера Ройса, всё дело выяснилось. Знаешь того слугу с одутловатым лицом, в чёрных перчатках, который остановил поезд?

— Я узнал бы его где угодно. Отчего-то он навёл на меня оторопь.

— Так вот, — протянул Гилдер, — когда поезд снова тронулся, этот человек тоже исчез. Довольно хладнокровный преступник, не находишь? Скрыться на том самом поезде, что помчался за полицией!

— Стало быть, вы вполне уверены, — заметил молодой человек, — что он и вправду убил своего хозяина?

— Да, сын мой, вполне уверен, — сухо ответил Гилдер, — по той пустячной причине, что он скрылся с двадцатью тысячами фунтов в ценных бумагах, которые лежали в столе хозяина. Нет, единственное, что заслуживает названия трудности, — это как он его убил. Череп словно проломлен каким-то тяжёлым орудием, но никакого орудия вокруг не валяется, а унести его убийце было бы несподручно, разве что орудие было слишком мало, чтобы его заметить.

— А может быть, орудие было слишком велико, чтобы его заметить, — сказал священник со странным коротким смешком.

Гилдер обернулся на это чудное замечание и довольно сурово спросил Брауна, что он имеет в виду.

— Знаю, звучит нелепо, — извиняющимся тоном сказал отец Браун. — Похоже на сказку. Но беднягу Армстронга убили дубиной великана, огромной зелёной дубиной, слишком большой, чтобы её увидеть, — той, что мы зовём землёй. Он разбился об этот самый зелёный откос, на котором мы стоим.

— Что вы хотите сказать? — быстро спросил сыщик.

Отец Браун поднял своё лунообразное лицо к узкому фасаду дома и безнадёжно заморгал. Проследив за его взглядом, они увидели, что у самого верха этой в остальном глухой задней части здания открыто чердачное окно.

— Разве вы не видите, — пояснил он, указывая немного неуклюже, по-детски, — что его сбросили оттуда?

Гилдер, хмурясь, оглядел окно и затем сказал:

— Что ж, это, безусловно, возможно. Но не понимаю, отчего вы так в этом уверены.

Браун широко раскрыл серые глаза.

— Да ведь, — сказал он, — у мертвеца на ноге обрывок верёвки. Разве вы не видите другой обрывок верёвки, вон там, зацепившийся за угол окна?

На такой высоте это выглядело точно мельчайшая пылинка или волосок, но проницательный старый следователь остался доволен.

— Вы совершенно правы, сэр, — сказал он отцу Брауну. — Тут очко в вашу пользу.

Едва он это произнёс, как специальный поезд с одним вагоном обогнул поворот пути слева от них и, остановившись, изверг новую группу полицейских, среди которых виднелась пришибленная физиономия Магнуса, беглого слуги.

— Ей-богу, они его поймали! — воскликнул Гилдер и шагнул вперёд с совсем новой живостью.

— Деньги при вас? — крикнул он первому полицейскому.

Тот взглянул ему в лицо с довольно странным выражением и сказал:

— Нет. — И прибавил: — По крайней мере, не здесь.

— Кто здесь инспектор, будьте добры? — спросил человек по имени Магнус.

Стоило ему заговорить, как все тотчас поняли, каким образом этот голос остановил поезд. Это был человек унылого вида, с гладкими чёрными волосами, бесцветным лицом и лёгким намёком на Восток в ровных прорезях глаз и рта. Кровь его и имя, впрочем, оставались сомнительными с тех самых пор, как сэр Аарон «спас» его от участи официанта в одном лондонском ресторане и (как поговаривали) от вещей ещё более постыдных. Но голос его был так же живуч, как лицо мертво. Оттого ли, что он тщательно выговаривал чужой язык, или из почтения к хозяину (который был туговат на ухо), тон Магнуса обладал особенной звонкостью и пронзительностью, и вся группа положительно вздрогнула, когда он заговорил.

— Я всегда знал, что этим кончится, — произнёс он вслух с наглой невозмутимостью. — Мой бедный старый хозяин потешался надо мной за то, что я ношу чёрное; но я всегда говорил, что буду готов к его похоронам.

И он сделал мгновенное движение обеими руками в тёмных перчатках.

— Сержант, — сказал инспектор Гилдер, гневно глядя на чёрные руки, — что же вы не наденете на этого молодца браслеты? Вид у него довольно опасный.

— Видите ли, сэр, — сказал сержант с тем же странным выражением недоумения, — я не уверен, что мы можем это сделать.

— Что вы хотите сказать? — резко спросил тот. — Разве вы его не арестовали?

Лёгкое презрение раздвинуло щель рта, и свисток приближающегося поезда как-то странно вторил этой насмешке.

— Мы его арестовали, — важно ответил сержант, — как раз когда он выходил из полицейского участка в Хайгейте, где сдал все деньги своего хозяина на попечение инспектора Робинсона.

Гилдер уставился на камердинера в полном изумлении.

— С какой стати вы это сделали? — спросил он у Магнуса.

— Чтобы уберечь их от преступника, разумеется, — невозмутимо отозвался тот.

— Помилуйте, — сказал Гилдер, — деньги сэра Аарона можно было со спокойной душой оставить семье сэра Аарона.

Окончание его фразы потонуло в грохоте поезда, который прокатился мимо, лязгая и раскачиваясь; но сквозь весь этот ад звуков, которому несчастный дом подвергался с определённой периодичностью, они расслышали слова ответа Магнуса, отчётливые и звонкие, как удары колокола:

— У меня нет причин питать доверие к семье сэра Аарона.

Всех этих застывших людей охватило призрачное ощущение чьего-то нового присутствия; и Мертон почти не удивился, когда, подняв глаза, увидел бледное лицо дочери Армстронга над плечом отца Брауна. Она была ещё молода и красива какой-то серебристой красотою, но волосы её были такого пыльного, бесцветного каштанового оттенка, что в иных тенях казались совершенно седыми.

— Осторожнее в словах, — грубовато сказал Ройс, — вы напугаете мисс Армстронг.

— Надеюсь, — отозвался человек со звонким голосом.

И пока женщина вздрагивала, а все прочие недоумевали, он продолжал:

— Я уже привык к трепету мисс Армстронг. Годами я вижу, как она дрожит то от одного, то от другого. Одни говорили, что она дрожит от холода, другие — что от страха, но я-то знаю: она дрожала от ненависти и злобной ярости — от бесов, что нынче утром справили свой пир. Она давно бы уже сбежала со своим любовником и со всеми деньгами, если бы не я. С тех самых пор, как мой бедный старый хозяин не позволил ей выйти замуж за этого пьяного мерзавца…

— Довольно, — очень сурово сказал Гилдер. — Нам нет дела до ваших семейных фантазий и подозрений. Если у вас нет каких-либо вещественных доказательств, то ваши голые мнения…

— О! Я дам вам вещественное доказательство, — перебил Магнус своим отрывистым говором. — Вам придётся вызвать меня повесткою, господин инспектор, и мне придётся сказать правду. А правда вот в чём: спустя мгновение после того, как старика, окровавленного, вышвырнули из окна, я вбежал на чердак и нашёл там его дочь без чувств на полу, а в руке она всё ещё сжимала красный кинжал. Позвольте вручить и это надлежащим властям.

Он вынул из заднего кармана длинный нож с роговой рукоятью, на котором краснело пятно, и учтиво подал его сержанту. Затем снова отступил, и его щёлочки глаз почти исчезли с лица в одной жирной китайской усмешке.

При виде него Мертона едва не стошнило; и он пробормотал Гилдеру:

— Уж наверное, вы поверите слову мисс Армстронг больше, чем его слову?

Отец Браун вдруг поднял лицо, до того нелепо свежее, что казалось, будто он только что его умыл.

— Да, — произнёс он, лучась невинностью, — но противоречит ли слово мисс Армстронг его слову?

Девушка испустила испуганный, странный короткий вскрик; все посмотрели на неё. Фигура её застыла, словно парализованная; лишь лицо в рамке блёклых каштановых волос было живо от ужасного изумления. Она стояла точно человек, которого внезапно захлестнуло лассо и стянуло за горло.

— Этот человек, — важно сказал мистер Гилдер, — утверждает, что после убийства вас нашли без сознания, с ножом в руке.

— Он говорит правду, — ответила Алиса.

Следующее, что дошло до их сознания, было то, что Патрик Ройс, наклонив свою громадную голову, шагнул в их круг и произнёс необычайные слова:

— Ну, коли уж мне идти на дно, то сперва позволю себе одно удовольствие.

Его огромное плечо вздёрнулось, и он послал железный кулак в благодушную монгольскую физиономию Магнуса, распластав того на лужайке плашмя, точно морскую звезду. Двое-трое полицейских немедленно наложили руки на Ройса; но остальным показалось, будто рассудок вовсе распался и вселенная превращается в безмозглую арлекинаду.

— Прекратите, мистер Ройс, — властно окликнул Гилдер. — Я арестую вас за нападение.

— Нет, не за нападение, — ответил секретарь голосом, подобным железному гонгу, — вы арестуете меня за убийство.

Гилдер бросил встревоженный взгляд на сбитого с ног; но так как оскорблённая персона уже сидела, утирая струйку крови с в целом невредимого лица, он лишь коротко спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Совершенная правда, как говорит этот молодец, — пояснил Ройс, — что мисс Армстронг лишилась чувств с ножом в руке. Но выхватила она нож не для того, чтобы напасть на отца, а чтобы защитить его.

— Защитить его, — важно повторил Гилдер. — От кого же?

— От меня, — ответил секретарь.

Алиса посмотрела на него сложным, непостижимым взглядом; потом сказала тихим голосом:

— Что бы ни было, я всё же рада, что ты смел.

— Пойдёмте наверх, — тяжело произнёс Патрик Ройс, — и я покажу вам всю эту проклятую историю.

Чердак, служивший секретарю личным пристанищем (тесноватая келья для столь крупного отшельника), и впрямь хранил все следы бурной драмы. Почти посередине пола валялся большой револьвер, будто отброшенный в сторону; ближе к левой стене откатилась бутылка виски, откупоренная, но не совсем пустая. Скатерть на маленьком столике была сдёрнута и истоптана, а обрывок верёвки, вроде той, что нашли на трупе, был в беспорядке брошен поперёк подоконника. Две вазы разбились на каминной полке и одна — на ковре.

— Я был пьян, — сказал Ройс; и эта простота в преждевременно потрёпанном человеке заключала в себе что-то от трогательности первого греха младенца.

— Вы все знаете обо мне, — продолжал он хрипло. — Всякий знает, как началась моя история, — что ж, пусть так же и кончится. Меня когда-то называли умным человеком, и я мог бы быть счастливым; Армстронг вытащил остатки моего ума и тела из трактиров и всегда был по-своему добр ко мне, бедняга! Только он не дал мне жениться на Алисе; и всегда будут говорить, что он был совершенно прав. Ну, а выводы можете делать сами, и вряд ли захотите, чтобы я вдавался в подробности. Вон моя бутылка виски, наполовину опустошённая, в углу; вон мой револьвер, начисто разряженный, на ковре. Это верёвка из моего сундука была найдена на трупе, и это из моего окна выбросили тело. Незачем нанимать сыщиков, чтобы выкапывать мою трагедию; сорняк этот в мире достаточно обычен. Я отдаю себя виселице; и, видит Бог, этого довольно!

По достаточно деликатному знаку полицейские сомкнулись вокруг рослого человека, чтобы увести его; но их сдержанность несколько пошатнулась от замечательного явления отца Брауна, который стоял на четвереньках на ковре в дверях, словно предаваясь какой-то неблаговидной молитве. Будучи человеком, совершенно нечувствительным к тому, какую фигуру он собою являет, он остался в этом положении, но обратил ко всем ясное круглое лицо, представляя собою вид четвероногого с преуморительной человеческой головою.

— Послушайте, — сказал он добродушно, — так, знаете ли, никуда не годится. Сначала вы говорили, что мы не нашли оружия. А теперь мы находим его слишком много: тут и нож, чтобы заколоть, и верёвка, чтобы задушить, и пистолет, чтобы застрелить; и в довершение всего он сломал себе шею, выпав из окна! Так не пойдёт. Это неэкономно.

И он покачал головою над полом, как лошадь на пастбище.

Инспектор Гилдер открыл было рот с серьёзными намерениями, но прежде чем он успел заговорить, нелепая фигура на полу продолжала весьма бойко:

— А теперь три совершенно невозможных вещи. Во-первых, эти дыры в ковре, куда ушли шесть пуль. С какой стати кому-либо стрелять в ковёр? Пьяный палит в голову своего врага, в то, что скалится на него. Он не затевает ссоры со своими ногами и не осаждает свои шлёпанцы. Затем верёвка, — покончив с ковром, оратор поднял руки и сунул их в карманы, но продолжал, как ни в чём не бывало, стоять на коленях, — в каком мыслимом опьянении человек станет пытаться накинуть верёвку на шею, а в итоге затянет её на ноге? Ройс, во всяком случае, не был настолько пьян, иначе он давно бы уже спал как убитый. И, наконец, самое очевидное — бутылка виски. Вы предполагаете, что запойный пьяница дрался за бутылку виски, а потом, одержав победу, откатил её в угол, расплескав одну половину и оставив другую. Это самое последнее, что сделал бы запойный пьяница.

Он неуклюже поднялся на ноги и обратился к самообвинённому убийце тоном прозрачного раскаяния:

— Мне ужасно жаль, дорогой сэр, но ваш рассказ и впрямь вздор.

— Сэр, — сказала Алиса Армстронг тихим голосом священнику, — могу я поговорить с вами наедине минутку?

Эта просьба вынудила словоохотливого клирика покинуть коридорчик, и, прежде чем он успел заговорить в соседней комнате, девушка заговорила со странной резкостью.

— Вы умный человек, — сказала она, — и вы пытаетесь спасти Патрика, я знаю. Но это бесполезно. Сердцевина всего этого черна, и чем больше вы будете отыскивать, тем больше окажется против несчастного, которого я люблю.

— Отчего же? — спросил Браун, пристально глядя на неё.

— Оттого, — ответила она столь же твёрдо, — что я сама видела, как он совершил преступление.

— А! — сказал невозмутимый Браун. — И что же он сделал?

— Я была в этой комнате, рядом с ними, — объяснила она. — Обе двери были закрыты, но вдруг я услышала голос, какого не слыхала на земле, — он ревел: «Ад, ад, ад» снова и снова, а потом обе двери содрогнулись от первого выстрела револьвера. Трижды ещё грохнуло, прежде чем я сумела отворить обе двери и увидела комнату, полную дыма; но пистолет дымился в руке моего бедного, обезумевшего Патрика; и своими собственными глазами я видела, как он даёт последний убийственный залп. Потом он бросился на моего отца, который в ужасе цеплялся за подоконник, и, схватившись с ним, попытался задушить его верёвкою, которую перекинул через голову, но которая соскользнула с бьющихся плеч к ногам. Тогда она затянулась вокруг одной ноги, и Патрик потащил его, точно безумец. Я схватила нож с коврика и, кинувшись между ними, успела перерезать верёвку, прежде чем упала без чувств.

— Понимаю, — сказал отец Браун с той же деревянной учтивостью. — Благодарю вас.

Пока девушка оседала под тяжестью воспоминаний, священник чинно прошёл в соседнюю комнату, где застал Гилдера и Мертона наедине с Патриком Ройсом, который сидел на стуле в наручниках. Там он смиренно сказал инспектору:

— Могу я сказать заключённому пару слов в вашем присутствии; и нельзя ли снять с него на минуту эти забавные браслеты?

— Он очень сильный человек, — вполголоса сказал Мертон. — Зачем вам их снимать?

— Да вот, я подумал, — смиренно ответил священник, — что, быть может, буду иметь величайшую честь пожать ему руку.

Оба сыщика воззрились на него, а отец Браун прибавил:

— Не расскажете ли вы им сами, сэр?

Человек на стуле покачал взлохмаченной головою, и священник нетерпеливо повернулся.

— Тогда расскажу я, — сказал он. — Частные жизни важнее общественной репутации. Я намерен спасти живых и предоставить мёртвым погребать своих мертвецов.

Он подошёл к роковому окну и, продолжая говорить, поморгал, глядя наружу.

— Я говорил вам, что в этом деле было слишком много оружия и лишь одна смерть. Теперь я говорю вам, что это было не оружие и что применяли его не для того, чтобы причинить смерть. Все эти жуткие орудия — петля, окровавленный нож, стрелявший пистолет — были орудиями своеобразного милосердия. Их пустили в ход не для того, чтобы убить сэра Аарона, а чтобы спасти его.

— Спасти его! — повторил Гилдер. — От чего же?

— От самого себя, — сказал отец Браун. — Он был маньяком-самоубийцей.

— Что? — воскликнул Мертон недоверчивым тоном. — А Религия Радости…

— Это жестокая религия, — сказал священник, глядя в окно. — Отчего они не позволили ему немного поплакать, как плакали его отцы до него? Планы его окостенели, взгляды охладели; за этой весёлой маскою скрывался пустой ум атеиста. Наконец, чтобы поддерживать свой неунывающий облик на людях, он вернулся к тому пьянству, которое давно бросил. Но есть особый ужас в алкоголизме искреннего трезвенника: он рисует себе и ожидает того самого душевного ада, от которого предостерегал других. На беднягу Армстронга это обрушилось преждевременно, и к нынешнему утру он дошёл до того, что сидел здесь и кричал, будто он в аду, — таким безумным голосом, что дочь его не узнала. Он жаждал смерти и с обезьяньими ужимками умалишённого разбросал вокруг себя смерть в разных обличьях — скользящую петлю, револьвер друга и нож. Ройс вошёл случайно и действовал молниеносно. Он швырнул нож на коврик у себя за спиной, схватил револьвер и, не имея времени его разрядить, выпустил все заряды один за другим по всему полу. Самоубийца увидел четвёртое обличье смерти и кинулся к окну. Спаситель сделал единственное, что мог, — побежал за ним с верёвкою и попытался связать ему руки и ноги. Тут-то и вбежала несчастная девушка и, неверно поняв борьбу, силилась разрезать путы отца. Сначала она лишь порезала бедному Ройсу костяшки пальцев, откуда и вся та малая кровь в этом деле. Но, разумеется, вы заметили, что на лице у слуги осталась кровь, но не рана? Только вот, прежде чем бедная женщина лишилась чувств, она таки высвободила отца, и он рухнул через это окно в вечность.

Наступила долгая тишина, которую медленно нарушил металлический звук — Гилдер отпирал наручники Патрика Ройса, которому сказал:

— Думаю, вам следовало сказать правду, сэр. Вы и молодая леди стоите больше, чем все некрологи Армстронга.

— К чёрту некрологи Армстронга, — грубо воскликнул Ройс. — Разве вы не видите, что дело было в том, чтобы она не узнала?

— Не узнала чего? — спросил Мертон.

— Да того, что она убила своего отца, глупец! — взревел тот. — Он был бы сейчас жив, если бы не она. Узнать об этом — да её могло бы свести с ума.

— Нет, не думаю, — заметил отец Браун, поднимая свою шляпу. — Пожалуй, я склонен ей рассказать. Даже самые смертоносные промахи не отравляют жизнь так, как грехи; во всяком случае, думаю, вы оба теперь можете стать счастливее. А мне надо возвращаться в школу для глухих.

Когда он вышел на продуваемую ветром лужайку, его остановил знакомый из Хайгейта и сказал:

— Прибыл коронер. Дознание вот-вот начнётся.

— Мне надо возвращаться в школу для глухих, — сказал отец Браун. — Жаль, что я не могу остаться на дознание.