Глава 2 из 17

Глава 1. Ранний испуг

В Штирии мы, люди отнюдь не знатные, обитаем в замке, или schloss. Небольшого дохода в тех краях хватает надолго. Восемь-девять сотен в год творят чудеса. Нам самим этого едва достало бы, живи мы среди богачей на родине. Отец мой англичанин, и я ношу английское имя, хотя Англии никогда не видала. Но здесь, в этом уединённом и первобытном уголке, где всё до того дешёво, что просто диву даёшься, я, право, не понимаю, как могли бы сколь угодно большие деньги сколько-нибудь ощутимо прибавить нам удобств или даже роскоши.

Отец служил в австрийской армии, вышел в отставку с пенсией и родовым наследством и купил это феодальное жилище вместе с небольшим поместьем, на котором оно стоит, — по случаю, за бесценок.

Трудно вообразить что-либо более живописное и уединённое. Замок стоит на пологом холме посреди леса. Прямо перед подъёмным мостом, ни разу на моей памяти не поднятым, проходит дорога, очень старая и узкая, а ров, полный окуней, бороздят многочисленные лебеди, и по глади его плывут белые флотилии кувшинок.

Над всем этим schloss возносит свой многооконный фасад, свои башни и готическую часовню.

Перед воротами лес расступается неровной и весьма живописной поляной, а справа крутой готический мост переносит дорогу через ручей, что вьётся в глубокой тени сквозь чащу. Я уже сказала, что место это очень уединённое. Судите же, правду ли я говорю. Если смотреть от парадной двери в сторону дороги, лес, в котором стоит наш замок, тянется на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая обитаемая деревня — милях в семи ваших английских влево. Ближайший обитаемый schloss, хоть сколько-нибудь связанный с историей, принадлежит старому генералу Шпильсдорфу и находится милях в двадцати вправо.

Я сказала «ближайшая обитаемая деревня», ибо всего в трёх милях к западу, то есть в сторону замка генерала Шпильсдорфа, стоит разрушенное селение с причудливой маленькой церковью, ныне без кровли, в приделе которой покоятся в истлевающих гробницах представители некогда гордого, а ныне угасшего рода Карнштейнов, что владели когда-то столь же заброшенным замком, который из глубины леса взирает на безмолвные руины городка.

О причине запустения этого поразительного и печального места существует предание, которое я поведаю вам в другой раз.

Теперь же я должна рассказать вам, сколь мала была компания обитателей нашего замка. Я не считаю слуг и тех домочадцев, что занимали комнаты в пристройках к schloss. Слушайте же и дивитесь! Мой отец, добрейший человек на свете, но уже стареющий; и я — на пору моего рассказа мне было всего девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет.

Мы с отцом и составляли всё семейство в schloss. Матушка моя, уроженка Штирии, умерла в мою бытность младенцем, но при мне была добродушная гувернантка, состоявшая при мне, можно сказать, чуть ли не с самой колыбели. Я не могу припомнить времени, когда её полное благодушное лицо не было бы привычной картиной в моей памяти.

Это была мадам Перродон, уроженка Берна, чьи заботы и добрый нрав отчасти восполняли мне утрату матери, которой я даже не помню — так рано её лишилась. Она была третьей за нашим скромным обеденным столом. Была и четвёртая — мадемуазель де Лафонтен, дама из тех, что вы, кажется, называете «гувернантками для завершения образования». Она говорила по-французски и по-немецки, мадам Перродон — по-французски и на ломаном английском, к чему мы с отцом прибавляли английский, на котором, отчасти чтобы он не сделался среди нас утраченным языком, а отчасти из патриотических побуждений, говорили каждый день. Итогом было настоящее вавилонское столпотворение, над которым посмеивались чужаки и которое я и пытаться не стану воспроизвести в этом повествовании. Были ещё две-три юные подруги, почти моих лет, что наезжали к нам время от времени на срок покороче или подольше; и на эти визиты я порой отвечала тем же.

Таковы были наши обычные светские развлечения; но случались, разумеется, и нечаянные визиты «соседей», живших всего в пяти-шести лье. И всё же, уверяю вас, жизнь моя была довольно одинокой.

Мои гувернантки имели надо мною ровно столько власти, сколько, как вы можете предположить, могли иметь особы столь рассудительные над несколько избалованной девицей, которой единственный родитель дозволял поступать почти во всём по собственному усмотрению.

Первым событием в моей жизни, произведшим на меня ужасающее впечатление, которое, по правде говоря, так и не изгладилось, был один из самых ранних случаев, какие я вообще способна припомнить. Иным он покажется до того ничтожным, что и записывать его здесь не стоило бы. Однако вы вскоре поймёте, отчего я о нём упоминаю. Детская, как её называли, хоть я и владела ею безраздельно, была большой комнатой в верхнем этаже замка, под крутой дубовой кровлей. Мне было, должно быть, не больше шести лет, когда однажды ночью я проснулась и, оглядев из постели комнату, не увидела няньки. Не было там и моей кормилицы; я решила, что осталась одна. Я не испугалась, ибо принадлежала к тем счастливым детям, кого старательно держат в неведении о рассказах про призраков, о сказках и обо всех тех преданиях, что заставляют нас прятать голову под одеяло, едва внезапно скрипнет дверь или колеблющееся пламя догорающей свечи заставит тень столбика кровати заплясать по стене всё ближе к нашему лицу. Я была раздосадована и оскорблена тем, что меня, как мне казалось, покинули, и захныкала, готовясь разразиться отменным рёвом; как вдруг, к моему удивлению, я увидела строгое, но прехорошенькое лицо, глядевшее на меня сбоку от кровати. То было лицо молодой дамы, стоявшей на коленях, спрятав руки под покрывало. Я смотрела на неё с каким-то радостным изумлением и перестала хныкать. Она приласкала меня руками, легла подле меня на постель и, улыбаясь, привлекла к себе; я тотчас ощутила восхитительное успокоение и снова заснула. Пробудило меня чувство, будто две иглы разом глубоко вонзились мне в грудь, и я громко закричала. Дама отпрянула, не сводя с меня глаз, а затем соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Тут-то я впервые испугалась и завопила что было мочи. Прибежали кормилица, нянька, ключница — все; выслушав мой рассказ, они постарались его умалить, всячески меня при этом успокаивая. Но, дитя дитятей, я всё же различила, что лица их побледнели с непривычным выражением тревоги, и видела, как они заглядывали под кровать, оглядывали комнату, шарили под столами и распахивали шкафы; а ключница шепнула кормилице: «Проведи-ка рукой по этой вмятине в постели; кто-то здесь лежал, это уж как пить дать, — место ещё тёплое».

Помню, как нянька ласкала меня, а все трое осматривали мою грудь, где, по моим словам, я почувствовала укол, и заключили, что нет ни малейшего следа, будто со мной случилось нечто подобное.

Ключница и две другие служанки, приставленные к детской, просидели у меня всю ночь; и с той поры кто-нибудь из прислуги всегда ночевал в детской, покуда мне не сравнялось около четырнадцати.

Долгое время после этого я была очень нервна. Пригласили доктора — бледного и пожилого. Как хорошо я помню его вытянутое угрюмое лицо, чуть тронутое оспинами, и каштановый парик. Немало времени он через день навещал меня и давал мне лекарства, которые я, разумеется, терпеть не могла.

Наутро после того, как мне явилось это привидение, я пребывала в ужасе и ни на мгновение не могла вынести, чтобы меня оставили одну, хотя на дворе и был белый день.

Помню, как отец поднялся ко мне, встал у постели и весело заговорил, задавая кормилице множество вопросов и от души смеясь одному из ответов; он потрепал меня по плечу, поцеловал и велел не пугаться — то был всего лишь сон, который не может причинить мне вреда.

Но меня это не утешило, ибо я знала, что визит незнакомой женщины не был сном; и мне было до ужаса страшно.

Меня немного успокоило уверение няньки, будто это она приходила взглянуть на меня и легла подле меня в постель, и что я, верно, спала вполглаза, коль не признала её лица. Но это, хоть и подтверждённое кормилицей, не вполне меня удовлетворило.

Помню, как в тот же день в комнату вошёл почтенный старец в чёрной сутане вместе с нянькой и ключницей; он немного побеседовал с ними и очень ласково — со мной; лицо его было премилым и кротким, и он сказал мне, что они станут молиться, сложил мои ладони вместе и велел тихо повторять, покуда они молятся: «Господи, услышь все добрые молитвы о нас, ради Иисуса». Кажется, это были именно те слова, ибо я часто повторяла их про себя, а нянька годами заставляла меня произносить их в молитвах.

Я так хорошо помнила задумчивое кроткое лицо этого седовласого старца в чёрной сутане, когда он стоял в той грубой, высокой, бурой комнате, среди неуклюжей мебели по моде трёхсотлетней давности, и скудный свет проникал в её сумрачную мглу сквозь маленькое решётчатое оконце. Он преклонил колени, и три женщины вместе с ним, и он молился вслух проникновенным дрожащим голосом, как мне показалось, долго-долго. Всю мою жизнь до того события я забыла, да и некоторое время после него тоже покрыто мраком, но сцены, только что мною описанные, встают предо мною ярко, точно отдельные картины фантасмагории, окружённые тьмою.