Глава 15 из 17

Глава 14. Встреча

— Моему возлюбленному дитяти, — продолжал он, — с каждым днём становилось всё хуже. Врач, наблюдавший её, ничем не сумел облегчить недуг — а недугом я тогда полагал её состояние. Видя мою тревогу, он предложил созвать консилиум. Я вызвал более сведущего доктора из Граца.

Прошло несколько дней, прежде чем он прибыл. Это был человек добрый и благочестивый, к тому же учёный. Осмотрев вместе мою бедную подопечную, они удалились в библиотеку, чтобы посовещаться и обсудить дело. Из соседней комнаты, где я ожидал их зова, я услышал, что голоса обоих господ поднялись до тона куда более резкого, нежели пристало строго учёному спору. Я постучал в дверь и вошёл. Старый врач из Граца отстаивал свою теорию. Соперник его оспаривал её с нескрываемой насмешкой, то и дело разражаясь хохотом. При моём появлении это неподобающее веселье улеглось, и перепалка прекратилась.

— «Сударь, — сказал первый мой врач, — учёный собрат мой, кажется, полагает, что вам надобен заклинатель, а не доктор».

— «Прошу простить, — произнёс старый врач из Граца с недовольным видом, — я изложу собственный взгляд на этот случай по-своему в другой раз. Скорблю, monsieur le général, что при всём моём умении и науке не могу принести пользы. Прежде чем уйти, я почту за честь кое-что вам присоветовать».

— Он погрузился в раздумье, сел за стол и принялся писать.

Глубоко разочарованный, я откланялся и, когда повернулся, чтобы выйти, другой доктор указал через плечо на своего товарища, который в это время писал, а затем, пожав плечами, многозначительно коснулся собственного лба.

— Итак, консилиум этот оставил меня ровно там же, где я и был. Я вышел в парк, вне себя от отчаяния. Минут через десять или пятнадцать доктор из Граца нагнал меня. Он извинился, что последовал за мною, но сказал, что по совести не мог удалиться, не прибавив ещё нескольких слов. Он уверил меня, что ошибиться не может: ни один естественный недуг не являет подобных признаков; и что смерть уже совсем близка. Однако оставался ещё день, а быть может, и два жизни. Если роковой приступ будет тотчас же остановлен, то при великой заботе и искусстве силы её, возможно, ещё вернутся. Но всё висело теперь на самом краю непоправимого. Ещё один натиск способен угасить последнюю искру жизни, что каждый миг готова была погаснуть.

— «И какова же природа приступа, о котором вы говорите?» — умолял я.

— «Я всё изложил сполна в этой записке, которую вручаю вам с непременным условием: пошлите за ближайшим священником и вскройте моё письмо в его присутствии; ни в коем случае не читайте его прежде, чем он будет при вас, — иначе вы отвергнете его с презрением, а между тем дело идёт о жизни и смерти. Если же священника при вас не окажется, тогда, так и быть, можете прочесть его сами».

— Прежде чем окончательно проститься, он спросил меня, не пожелаю ли я повидать человека, на диво сведущего именно в том предмете, который — когда я прочту его письмо — вероятно, займёт меня больше всякого другого; и настоятельно упрашивал меня пригласить того навестить его там; и на том распрощался.

— Священника не оказалось поблизости, и письмо я прочёл в одиночестве. В иное время или при ином случае оно, пожалуй, возбудило бы во мне лишь насмешку. Но в какое только шарлатанство не бросится человек ради последней надежды, когда все привычные средства оказались тщетны, а на кону жизнь возлюбленного существа?

— Ничего, скажете вы, не могло быть нелепее письма этого учёного мужа.

Оно было настолько чудовищно, что впору было отправить его в дом умалишённых. Он утверждал, что больная страдает от посещений вампира! Ранки, о которых она рассказывала, что появились они близ горла, — были, настаивал он, следами тех двух длинных, тонких и острых зубов, которые, как хорошо известно, свойственны вампирам; и не могло быть ни малейшего сомнения, прибавлял он, в явственном присутствии того малого багрового пятнышка, которое все согласно описывали как оставленное губами демона, а всякий признак, что описывала страдалица, в точности совпадал с записанными в каждом случае подобного посещения.

— Будучи сам совершенно неверующим в существование эдакой напасти, как вампир, я счёл сверхъестественную теорию доброго доктора не более чем ещё одним примером учёности и ума, странно сочетавшихся с некоей навязчивой галлюцинацией. Однако я был так несчастен, что, лишь бы не сидеть сложа руки, поступил согласно указаниям письма.

— Я укрылся в тёмной гардеробной, что примыкала к комнате бедной больной, где горела свеча, и стерёг там, пока она не заснула крепким сном. Я стоял у двери, заглядывая в узкую щель, положив шпагу на стол подле себя, как предписывали мне указания, покуда, немного после часа ночи, не увидел, как некий большой чёрный предмет, весьма расплывчатых очертаний, пополз, как мне почудилось, через изножье кровати и стремительно растёкся вверх к горлу бедной девушки, где вздулся в единый миг в огромную, трепещущую массу.

— Несколько мгновений я стоял как окаменелый. Затем я кинулся вперёд со шпагою в руке. Чёрное существо вдруг стянулось к изножью кровати, скользнуло по нему и, встав на пол в аршине под изножьем, устремив на меня взгляд крадущейся свирепости и ужаса, — я увидел Милларку. Не знаю, что помышляя, я мгновенно ударил её шпагой; но увидел её стоящей у двери, невредимой. В ужасе я бросился следом и ударил снова. Она исчезла; а шпага моя разлетелась вдребезги о дверь.

— Не могу передать вам всего, что случилось в ту страшную ночь. Весь дом был на ногах и в переполохе. Призрак Милларки сгинул. Но жертва её угасала стремительно, и, прежде чем занялась заря, она скончалась.

Старый генерал был взволнован. Мы не заговаривали с ним. Отец мой отошёл в сторонку и принялся читать надписи на надгробиях; и, занятый этим, забрёл в дверь боковой часовни, дабы продолжить свои изыскания. Генерал прислонился к стене, отёр глаза и тяжко вздохнул. Я почувствовала облегчение, услыхав голоса Кармиллы и мадам, приближавшихся в ту минуту. Голоса стихли.

В этом уединении, только что выслушав столь странную повесть, связанную, как она была, с великими и титулованными мертвецами, чьи памятники ветшали среди праха и плюща вокруг нас, и всякая подробность которой так ужасающе перекликалась с моим собственным таинственным недугом, — в этом призрачном месте, затенённом громадами листвы, что вздымались со всех сторон, густые и высокие над беззвучными стенами, — ужас начал закрадываться в меня, и сердце моё упало при мысли, что друзья мои всё же, оказывается, не собираются войти и нарушить эту печальную и зловещую сцену.

Взор старого генерала был прикован к земле, а сам он опирался рукою о цоколь разбитого памятника.

Под узким сводчатым порталом, увенчанным одной из тех бесовских гротескных фигур, в которых так тешится язвительная и мрачная фантазия старинной готической резьбы, я с превеликой радостью увидела, как прекрасное лицо и стан Кармиллы вступают в сумрачную часовню.

Я как раз собралась подняться и заговорить и, улыбаясь, кивнула в ответ на её на редкость располагающую улыбку; как вдруг старик подле меня с криком схватил дровосечный топор и рванулся вперёд. При виде его черты её исказила зверская перемена. То было мгновенное и жуткое превращение, и она отпрянула, приседая, на шаг назад. Прежде чем я успела вскрикнуть, он изо всей силы ударил её, но она нырнула под удар и, невредимая, схватила его своею крохотной ручкой за запястье. Он на миг силился высвободить руку, но кисть его разжалась, топор упал наземь, а девушки уже не было.

Он пошатнулся и привалился к стене. Седые волосы его встали дыбом, а по лицу проступила испарина, словно он был при смерти.

Страшная эта сцена промелькнула в один миг. Первое, что я помню после, — это мадам, стоящую передо мною и нетерпеливо повторяющую вновь и вновь один и тот же вопрос: «Где мадемуазель Кармилла?»

Наконец я ответила: «Не знаю... не могу сказать... она ушла туда», — и указала на дверь, через которую мадам только что вошла; «всего минуту или две назад».

— «Но я всё это время стояла там, в проходе, с той самой минуты, как мадемуазель Кармилла вошла; и обратно она не возвращалась».

Тогда она принялась звать «Кармилла» во все двери и проходы, из всех окон, но ответа не было.

— Она называла себя Кармиллой? — спросил генерал, всё ещё взволнованный.

— Кармиллой, да, — ответила я.

— Так, — сказал он, — это Милларка. Это то самое существо, что некогда звалось Миркаллой, графиней Карнштейн. Покинь эту проклятую землю, бедное моё дитя, так скоро, как только сможешь. Поезжай в дом священника и оставайся там, пока мы не придём. Прочь отсюда! Да не увидишь ты Кармиллы более никогда; здесь ты её не отыщешь.