Глава 95 из 117

Глава 95. Отец и дочь

В одной из предыдущих глав мы видели, как госпожа Данглар отправилась к госпоже де Вильфор, чтобы официально объявить о предстоящем браке Эжени Данглар и господина Андреа Кавальканти. Этому торжественному объявлению, которое подразумевало — или, по крайней мере, казалось, что подразумевает, — согласие всех, кого касалось это важное дело, предшествовала сцена, к которой мы должны допустить наших читателей. Мы просим их сделать один шаг назад и перенестись утром того дня, чреватого великими катастрофами, в тот пышный, раззолоченный салон, который мы уже показывали им прежде и который составлял гордость своего владельца, барона Данглара.

В этой комнате, около десяти часов утра, сам банкир уже несколько минут расхаживал взад и вперёд в задумчивости и явной тревоге, поглядывая на обе двери и прислушиваясь к каждому звуку. Когда терпение его истощилось, он позвал камердинера.

— Этьен, — сказал он, — узнайте, зачем мадемуазель Эжени просила меня встретиться с ней в гостиной и почему она заставляет меня так долго ждать.

Дав таким образом выход своему дурному настроению, барон немного успокоился. В то утро мадемуазель Данглар попросила у отца свидания и назначила местом встречи раззолоченную гостиную. Необычность этого шага, а главное — его торжественность, немало удивили банкира, который тотчас же повиновался дочери, отправившись первым в гостиную. Вскоре Этьен вернулся с ответом.

— Горничная мадемуазель говорит, сударь, что мадемуазель заканчивает свой туалет и скоро будет здесь.

Данглар кивнул в знак того, что удовлетворён. Перед светом и перед слугами Данглар разыгрывал роль добродушного человека и снисходительного отца. Это была одна из его ролей в той расхожей комедии, которую он представлял, — грим, который он усвоил и который шёл ему примерно так же, как маски, что носили на классической сцене актёры, исполнявшие роли отцов: с одной стороны они являли собой образ благодушия, а с другой — губы, скорбно опущенные в застарелой раздражительности. Поспешим сказать, что наедине благодушная сторона опускалась до уровня другой, так что обыкновенно снисходительный человек исчезал, уступая место грубому мужу и деспотичному отцу.

«Какого чёрта эта вздорная девчонка, которая якобы желает со мной поговорить, не пришла ко мне в кабинет? И, ради всего святого, о чём ей вообще со мной говорить?»

Он перебирал эту мысль в голове уже в двадцатый раз, когда дверь отворилась и появилась Эжени, одетая в узорчатое чёрное атласное платье, с уложенными волосами и в перчатках, словно собиралась в Итальянскую оперу.

— Ну, Эжени, что тебе от меня нужно? И к чему эта торжественная гостиная, когда в кабинете так удобно?

— Я прекрасно понимаю, почему вы спрашиваете, сударь, — сказала Эжени, знаком приглашая отца сесть, — и, в сущности, оба ваших вопроса вполне намечают тему нашего разговора. Я отвечу на них оба, но вопреки обыкновению — сперва на последний, ибо он менее труден. Я избрала гостиную, сударь, местом нашей встречи, чтобы избежать неприятных впечатлений и влияний банкирского кабинета. Эти позолоченные конторские книги, ящики, запертые, как ворота крепостей, груды банковских билетов, приходящих неведомо откуда, и множество писем из Англии, Голландии, Испании, Индии, Китая и Перу обыкновенно оказывают странное действие на ум отца и заставляют его забыть, что есть на свете интерес более важный и более священный, нежели доброе мнение его корреспондентов. Поэтому я и выбрала эту гостиную, где вы видите, улыбающиеся и счастливые в своих великолепных рамах, ваш портрет, мой, моей матери и всевозможные сельские пейзажи и трогательные пасторали. Я много полагаюсь на внешние впечатления; быть может, в отношении вас они и не имеют значения, но я не была бы художницей, если бы у меня не было своих причуд.

— Прекрасно, — ответил господин Данглар, выслушавший всё это вступление с невозмутимым хладнокровием, но не поняв ни слова, ибо, подобно всякому человеку, обременённому мыслями о прошлом, он был занят тем, что искал в словах собеседницы нить собственных размышлений.

— Итак, второй пункт разъяснён или почти разъяснён, — сказала Эжени без малейшего смущения и с той мужественной отчётливостью, что отличала её жесты и речь, — и вы, кажется, довольны объяснением. Теперь вернёмся к первому. Вы спрашиваете, почему я испросила это свидание; я скажу вам в двух словах, сударь: я не выйду замуж за графа Андреа Кавальканти.

Данглар вскочил с кресла и воздел глаза и руки к небу.

— Да, именно так, сударь, — продолжала Эжени всё так же спокойно, — вы удивлены, я вижу; ибо с тех пор, как началось это дельце, я не выказывала ни малейшего сопротивления, и всё же я всегда умею в нужную минуту противопоставить твёрдую и непреклонную волю людям, которые со мной не советовались, и вещам, которые мне неприятны. Однако на сей раз моё спокойствие, или, как говорят философы, пассивность, проистекало из иного источника; оно проистекало из желания, как подобает покорной и преданной дочери (лёгкая улыбка тронула алые губы девушки), поупражняться в послушании.

— И что же? — спросил Данглар.

— А то, сударь, — ответила Эжени, — что я испробовала всё до последней возможности, и теперь, когда настал решительный час, я чувствую, что, несмотря на все мои усилия, это невозможно.

— Но, — сказал Данглар, чей слабый ум был поначалу совершенно подавлен тяжестью этой беспощадной логики, обличавшей явную обдуманность и силу воли, — какова же причина твоего отказа, Эжени? Какую причину ты приводишь?

— Причину? — переспросила девушка. — Что ж, дело не в том, что этот человек уродливее, глупее или неприятнее прочих; нет, господин Андреа Кавальканти может показаться тем, кто судит о людях по лицу и по стану, весьма недурным образчиком своей породы. И не в том, что моё сердце тронуто им менее, чем кем-либо другим; это была бы причина, достойная пансионерки, и я считаю её ниже своего достоинства. Я не люблю решительно никого, сударь; вы это знаете, не так ли? Так вот я и не вижу, зачем мне без истинной надобности обременять свою жизнь вечным спутником. Не сказал ли некий мудрец: «Ничего слишком»? А другой: «Всё моё ношу с собой»? Меня научили этим двум изречениям на латыни и на греческом; одно, кажется, принадлежит Федру, а другое — Бианту. Так вот, милый отец, в кораблекрушении жизни — ибо жизнь есть вечное кораблекрушение наших надежд — я выбрасываю в море бесполезную обузу, вот и всё, и остаюсь наедине со своей волей, готовая жить в полном одиночестве и, следственно, в полной свободе.

— Несчастная, несчастная! — пробормотал Данглар, бледнея, ибо давний опыт убедил его в прочности той преграды, на которую он так внезапно натолкнулся.

— Несчастная, — повторила Эжени, — несчастная, говорите вы, сударь? Нет, право же; это восклицание кажется мне слишком театральным и деланным. Напротив, счастливая, ибо чего мне недостаёт? Свет называет меня красивой. Что-нибудь да значит, когда тебя хорошо принимают. Мне нравится любезный приём; он проясняет лицо, и тогда окружающие не кажутся мне такими уж некрасивыми. Я обладаю известной долей ума и некоторой относительной чувствительностью, которая позволяет мне извлекать из жизни вообще, в поддержку собственной, всё хорошее, что мне встречается, подобно обезьяне, которая разгрызает орех, чтобы добраться до его сердцевины. Я богата, ибо у вас одно из первых состояний во Франции. Я ваша единственная дочь, а вы не столь взыскательны, как отцы с подмостков Порт-Сен-Мартена и Гэте, которые лишают дочерей наследства за то, что те не подарили им внуков. К тому же предусмотрительный закон лишил вас власти лишить меня наследства, по крайней мере полностью, равно как и власти принудить меня выйти за господина Такого-то или господина Сякого-то. И вот — будучи красивой, остроумной, несколько одарённой, как говорится в комических операх, и богатой — а ведь это и есть счастье, сударь, — отчего же вы называете меня несчастной?

Данглар, видя дочь улыбающейся и гордой до дерзости, не мог совершенно подавить свои грубые чувства, но они выдали себя лишь возгласом. Под пристальным, вопрошающим взглядом, устремлённым на него из-под прекрасных чёрных бровей, он благоразумно отвернулся и тотчас же успокоился, усмирённый силою решительного ума.

— Поистине, дочь моя, — ответил он с улыбкой, — ты всё, чем похваляешься, за исключением одного; я не стану слишком поспешно называть тебе это одно, а лучше предоставлю тебе догадаться самой.

Эжени взглянула на Данглара, немало удивлённая тем, что кто-то оспаривает один из цветков в венце гордыни, которым она столь великолепно себя увенчала.

— Дочь моя, — продолжал банкир, — ты превосходно объяснила мне чувства, которыми руководствуется такая девушка, как ты, решившая не выходить замуж; теперь мне остаётся изложить тебе побуждения такого отца, как я, решившего, что его дочь выйдет замуж.

Эжени наклонила голову — не как покорная дочь, а как противница, приготовившаяся к спору.

— Дочь моя, — продолжал Данглар, — когда отец просит дочь избрать себе мужа, у него всегда есть причина желать её замужества. Иных обуревает та мания, о которой ты только что говорила, — жажда вновь ожить в своих внуках. Это не моя слабость, скажу тебе сразу; семейные радости не имеют для меня никакой прелести. Я могу признаться в этом дочери, которую знаю достаточно рассудительной, чтобы понять моё равнодушие и не вменять мне его в преступление.

— Это к делу не относится, — сказала Эжени. — Будем говорить откровенно, сударь; я люблю откровенность.

— О, — сказал Данглар, — я умею, когда обстоятельства того требуют, усваивать вашу систему, хотя это и не в моих обыкновениях. Итак, продолжу. Я предложил тебе выйти замуж не ради тебя, ибо, по правде, в ту минуту я нимало о тебе не думал (ты любишь откровенность и теперь, надеюсь, будешь удовлетворена), но потому, что мне было выгодно выдать тебя замуж как можно скорее ввиду некоторых коммерческих оборотов, в которые я желаю вступить.

Эжени встревожилась.

— Именно так, уверяю тебя, и ты не должна на меня сердиться, ибо сама вызвала меня на это признание. Я неохотно пускаюсь в арифметические объяснения с такой художницей, как ты, которая боится войти в мой кабинет, дабы не набраться неприятных и антипоэтических впечатлений и ощущений. Но в этом самом банкирском кабинете, куда ты весьма охотно являлась вчера, чтобы попросить тысячу франков, которые я даю тебе ежемесячно на карманные расходы, можно, да будет тебе известно, милая барышня, узнать немало вещей, полезных даже той, которая не хочет выходить замуж. Там можно узнать, например, то, что из уважения к твоей нервической чувствительности я сообщу тебе в гостиной, а именно: что кредит для банкира есть его телесная и нравственная жизнь; что кредит поддерживает его, как дыхание животворит тело; и господин де Монте-Кристо однажды прочёл мне об этом целую лекцию, которую я никогда не забывал. Там можно узнать, что, как только кредит падает, тело обращается в труп, и вот это-то очень скоро и должно случиться с банкиром, который гордится тем, что его дочь — столь искусный логик, как ты.

Но Эжени, вместо того чтобы согнуться, выпрямилась под ударом.

— Разорены? — сказала она.

— Именно, дочь моя; вот что я хочу сказать, — произнёс Данглар, едва ли не впиваясь ногтями себе в грудь, сохраняя при этом на грубых чертах улыбку человека бессердечного, хоть и умного. — Разорены — да, вот именно.

— А! — сказала Эжени.

— Да, разорены! Вот она и раскрыта, эта тайна, полная ужаса, как говорит трагический поэт. А теперь, дочь моя, узнай из моих уст, как ты можешь смягчить это несчастье в той мере, в какой оно коснётся тебя.

— О, — воскликнула Эжени, — вы плохой физиономист, если полагаете, будто я оплакиваю за себя ту катастрофу, о которой вы меня предупреждаете. Я разорена? И что мне до этого? Разве не осталось при мне моего таланта? Разве не могу я, подобно Пасте, Малибран, Гризи, приобрести сама то, чего вы никогда бы мне не дали, каково бы ни было ваше состояние, — сто или сто пятьдесят тысяч ливров в год, за которые я не буду обязана никому, кроме самой себя; и которые, вместо того чтобы быть даруемыми, как вы дарили мне те жалкие двенадцать тысяч франков — с кислой миной и попрёками за моё расточительство, — будут сопровождаться рукоплесканиями, криками «браво» и цветами? А если у меня нет и этого таланта, в котором, как доказывают мне ваши улыбки, вы сомневаетесь, — разве не осталось бы при мне той пылкой любви к независимости, которая заменит мне богатство и которая в моей душе берёт верх даже над инстинктом самосохранения? Нет, я скорблю не о себе, я всегда найду опору; мои книги, мои карандаши, моё фортепиано — все эти вещи, которые стоят так недорого и которые я сумею себе добыть, останутся при мне.

— Вы думаете, я горюю о госпоже Данглар? Разуверьтесь и в этом: или я сильно ошибаюсь, или она приняла свои меры против грозящей вам катастрофы, и та пронесётся мимо, не задев её. Она позаботилась о себе — по крайней мере, я на это надеюсь, — ибо её внимание не отвлекалось от её замыслов надзором за мной. Она взлелеяла мою независимость, притворно потакая моей любви к свободе. О нет, сударь; с самого детства я слишком много видела и слишком много понимала из того, что творилось вокруг меня, чтобы несчастье имело надо мной чрезмерную власть. С самых ранних моих воспоминаний меня никто не любил — тем хуже; это, естественно, привело к тому, что и я никого не полюбила — тем лучше; вот вам моё исповедание веры.

— Итак, — сказал Данглар, бледный от гнева, который вовсе не был вызван оскорблённой отцовской любовью, — итак, мадемуазель, вы упорствуете в своём намерении ускорить моё разорение?

— Ваше разорение? Я ускоряю ваше разорение? Что вы хотите этим сказать? Я вас не понимаю.

— Тем лучше, у меня остаётся луч надежды; слушайте.

— Я вся внимание, — сказала Эжени, глядя на отца так пристально, что тому стоило усилия вынести её неумолимый взгляд.

— Господин Кавальканти, — продолжал Данглар, — намерен взять вас в жёны и передаст в мои руки своё состояние, а оно составляет три миллиона ливров.

— Восхитительно! — произнесла Эжени с высокомерным презрением, разглаживая одну перчатку о другую.

— Вы думаете, что я лишу вас этих трёх миллионов, — сказал Данглар, — но не бойтесь. Им суждено принести по меньшей мере десять. Я и ещё один банкир получили концессию на железную дорогу — единственное промышленное предприятие, которое в наши дни сулит оправдать те баснословные надежды, какие некогда сулил Ло вечно обманываемым парижанам в своей фантастической затее с Миссисипи. По моим расчётам, миллионная доля железной дороги стоит ничуть не меньше акра пустоши на берегах Огайо. В нашем случае мы вносим залог под закладную, а это, как видите, выгодное вложение, ибо в обмен на свои деньги мы получаем железа на десять, пятнадцать, двадцать, а то и на сто ливров. Так вот, через неделю я должен внести четыре миллиона в счёт своей доли; эти четыре миллиона, ручаюсь вам, принесут десять или двенадцать.

— Но во время моего визита к вам третьего дня, сударь, который вы, по-видимому, так хорошо помните, — возразила Эжени, — я видела, как вы размещали залог — так, кажется, это называется? — в пять с половиной миллионов; вы даже показали мне их в виде двух казначейских векселей и удивлялись, что столь ценная бумага не ослепила меня, точно молния.

— Да, но эти пять с половиной миллионов не мои, они лишь свидетельство того великого доверия, каким я пользуюсь; звание народного банкира снискало мне доверие благотворительных учреждений, и пять с половиной миллионов принадлежат им; в любое другое время я не колеблясь пустил бы их в ход, но всем известны большие потери, которые я недавно понёс, и, как я вам уже говорил, кредит мой несколько пошатнулся. Этот вклад могут в любую минуту потребовать обратно, и, употреби я его на иную цель, меня ждало бы позорное банкротство. Я не презираю банкротств, поверьте, но они должны обогащать, а не разорять. Так вот, если вы выйдете за господина Кавальканти и я получу три миллиона — или хотя бы будут думать, что я их получу, — кредит мой восстановится, и состояние моё, которое за последние месяц-два поглощено безднами, что разверзлись на моём пути по какому-то непостижимому року, оживёт вновь. Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю; вы закладываете меня за три миллиона, не так ли?

— Чем больше сумма, тем это для вас лестнее; она даёт вам представление о вашей цене.

— Благодарю вас. Ещё одно слово, сударь: обещаете ли вы мне воспользоваться слухом о состоянии, которое принесёт господин Кавальканти, не трогая самих денег? Это не своекорыстие, а щепетильность. Я согласна помочь вам восстановить состояние, но не желаю быть соучастницей в разорении других.

— Но раз я вам говорю, — воскликнул Данглар, — что с этими тремя миллионами…

— Рассчитываете ли вы поправить свои дела, сударь, не трогая этих трёх миллионов?

— Надеюсь, если брак состоится и укрепит мой кредит.

— Сможете ли вы выплатить господину Кавальканти те пятьсот тысяч франков, которые обещаете мне в приданое?

— Он получит их по возвращении от мэра.

— Прекрасно!

— Что же дальше? Чего вы ещё хотите?

— Я хочу знать, оставляете ли вы мне, требуя моей подписи, полную свободу распоряжаться собою?

— Совершенную.

— Тогда, как я уже сказала, сударь, — прекрасно; я готова выйти за господина Кавальканти.

— Но что вы задумали?

— Ах, это уж моё дело. Какое преимущество было бы у меня над вами, если бы, зная вашу тайну, я выдала вам свою?

Данглар прикусил губу.

— Итак, — сказал он, — вы готовы нанести те официальные визиты, которые совершенно необходимы?

— Да, — ответила Эжени.

— И подписать контракт через три дня?

— Да.

— Тогда, в свою очередь, и я скажу: прекрасно!

Данглар сжал руку дочери в своей. Но, как ни удивительно, отец не сказал: «Благодарю тебя, дитя моё», а дочь не улыбнулась отцу.

— Разговор окончен? — спросила Эжени, поднимаясь.

Данглар дал знак, что ему больше нечего сказать. Пять минут спустя под пальцами мадемуазель д'Армильи зазвучало фортепиано, и мадемуазель Данглар запела проклятие Брабанцио Дездемоне. По окончании пьесы вошёл Этьенн и доложил Эжени, что лошади поданы и баронесса ждёт её, чтобы отправиться с визитами. Мы уже видели их у Вильфора; итак, они поехали дальше своим путём.