Глава 91 из 117

Глава 91. Мать и сын

Граф Монте Кристо простился с пятью молодыми людьми, поклонившись им с грустной и полной достоинства улыбкой, и сел в свою карету вместе с Максимилианом и Эмманюэлем. Альбер, Бошан и Шато-Рено остались одни. Альбер посмотрел на двух своих друзей — не робко, но так, словно спрашивал их мнение о том, что он только что сделал.

— Право, дорогой друг, — заговорил первым Бошан, у которого было либо больше чувства, либо меньше притворства, — позвольте вас поздравить: это весьма нежданная развязка весьма неприятного дела.

Альбер молчал, погруженный в раздумье. Шато-Рено довольствовался тем, что похлопывал по сапогу своей гибкой тросточкой.

— Не пора ли нам? — сказал он после этого тягостного молчания.

— Как вам будет угодно, — ответил Бошан. — Позвольте мне только воздать должное господину де Морсеру, который выказал сегодня редкое рыцарское великодушие.

— О да, — сказал Шато-Рено.

— Это великолепно, — продолжал Бошан, — уметь так владеть собой!

— Разумеется; что до меня, я на это был бы неспособен, — сказал Шато-Рено с многозначительной холодностью.

— Господа, — прервал их Альбер, — мне кажется, вы не поняли, что между господином де Монте Кристо и мною произошло нечто весьма серьезное.

— Возможно, возможно, — тотчас отозвался Бошан. — Но не всякий глупец сумеет оценить ваш героизм, и рано или поздно вы окажетесь вынуждены объяснять его им куда решительнее, чем то было бы полезно для вашего телесного здоровья и для продолжительности вашей жизни. Позволите ли дать вам дружеский совет? Отправляйтесь в Неаполь, Гаагу или Санкт-Петербург — страны спокойные, где понятие о чести понимают лучше, нежели среди наших горячих парижан. Ищите тишины и забвения, чтобы через несколько лет мирно вернуться во Францию. Не правда ли, господин де Шато-Рено?

— Совершенно с вами согласен, — сказал тот. — Ничто так не влечет за собой серьезных поединков, как поединок, от которого отреклись.

— Благодарю вас, господа, — ответил Альбер с равнодушной улыбкой. — Я последую вашему совету — не потому, что вы его даете, а потому, что и прежде намеревался покинуть Францию. Равно благодарю вас за услугу, которую вы мне оказали, согласившись быть моими секундантами. Она глубоко запечатлелась в моем сердце, и после того, что вы сейчас сказали, я помню только о ней.

Шато-Рено и Бошан переглянулись; впечатление было у обоих одинаковое, и тон, каким Морсер выразил свою благодарность, был столь решителен, что положение сделалось бы затруднительным для всех, продлись разговор еще немного.

— Прощайте, Альбер, — вдруг сказал Бошан, небрежно протягивая молодому человеку руку. Тот, казалось, не очнулся от своей оцепенелости; во всяком случае, он не заметил протянутой руки.

— Прощайте, — сказал в свою очередь Шато-Рено, держа тросточку в левой руке и приветствуя правой.

Губы Альбера едва прошептали «прощайте», но взгляд его был красноречивее; в нем читалась целая поэма сдержанного гнева, гордого презрения и благородного негодования. Он еще некоторое время хранил свою печальную и неподвижную позу после того, как оба его друга сели в карету; затем, вдруг отвязав лошадь от деревца, к которому привязал ее слуга, вскочил в седло и галопом помчался в сторону Парижа.

Через четверть часа он входил в дом на улице Эльдер. Спешиваясь, он, как ему показалось, увидел за занавеской в спальне графа бледное лицо отца. Альбер со вздохом отвернулся и прошел в свои покои. Он бросил долгий взгляд на всю ту роскошь, что делала его жизнь такой легкой и счастливой с самого детства; он смотрел на картины, чьи лица словно улыбались, и на пейзажи, будто написанные более яркими красками. Затем он снял портрет своей матери в дубовой раме, оставив пустой и черной позолоченную раму, из которой его вынул. Потом привел в порядок все свое прекрасное турецкое оружие, свои отличные английские ружья, свой японский фарфор, свои чаши в серебряной оправе, свои художественные бронзовые изделия работы Фешера и Бари; осмотрел шкафы и вставил в каждый ключ; бросил в ящик своего секретера, который оставил открытым, все имевшиеся при нем карманные деньги, а с ними тысячу разных драгоценных безделушек из своих ваз и шкатулок; затем составил точную опись всего и положил ее на самое видное место стола, предварительно отодвинув в сторону скопившиеся там книги и бумаги.

В начале этой работы его слуга, вопреки полученному приказанию, вошел в комнату.

— Что тебе нужно? — спросил он тоном скорее печальным, нежели гневным.

— Простите, сударь, — ответил лакей, — вы запретили мне вас беспокоить, но граф де Морсер меня позвал.

— И что же? — сказал Альбер.

— Мне не хотелось идти к нему, не повидавшись прежде с вами.

— Почему?

— Потому что граф, без сомнения, знает, что я сопровождал вас нынче утром на встречу.

— Весьма вероятно, — сказал Альбер.

— И раз он послал за мной, то, без сомнения, затем, чтобы расспросить меня о том, что там произошло. Что мне отвечать?

— Правду.

— Стало быть, я скажу, что поединок не состоялся?

— Ты скажешь, что я принес извинения графу Монте Кристо. Ступай.

Лакей поклонился и удалился, а Альбер вернулся к своей описи. Когда он заканчивал эту работу, шум лошадей, гарцующих во дворе, и стук колес кареты, сотрясшей его окно, привлекли его внимание. Он подошел к окну и увидел, как его отец садится в карету и уезжает. Едва затворилась дверь, как Альбер направил свои шаги к комнате матери; и, поскольку некому было о нем доложить, он прошел в ее спальню и, потрясенный тем, что увидел и о чем догадался, на мгновение остановился в дверях.

Словно одна и та же мысль воодушевляла эти два существа, Мерседес делала в своих покоях то же, что он только что сделал в своих. Все было в порядке — кружева, платья, драгоценности, белье, деньги, все было разложено по ящикам, и графиня тщательно собирала ключи. Альбер увидел все эти приготовления и понял их, и, воскликнув: «Матушка!», бросился ей на шею.

Художник, сумевший бы изобразить выражение этих двух лиц, наверняка создал бы прекрасную картину. Все эти свидетельства решимости и твердости, которых Альбер не страшился для себя, тревожили его за мать.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— А что делал ты? — ответила она.

— О матушка! — воскликнул Альбер, так потрясенный, что едва мог говорить. — Ведь у нас с тобою не одно и то же — ты не могла принять того же решения, что и я, ибо я пришел предупредить тебя, что прощаюсь с твоим домом и... и с тобой.

— Я тоже, — ответила Мерседес, — ухожу, и признаюсь, я рассчитывала, что ты будешь меня сопровождать; неужели я обманулась?

— Матушка, — твердо сказал Альбер, — я не могу заставить тебя разделить участь, которую я себе уготовил. Отныне мне суждено жить без положения и состояния, и чтобы начать это тяжкое учение, я должен занять у друга хлеб, который буду есть, пока не заработаю свой собственный. Так что, милая матушка, я сейчас же иду просить Франца одолжить мне ту небольшую сумму, что понадобится мне на нынешние нужды.

— Ты, мое бедное дитя, будешь терпеть нищету и голод? О, не говори так, это поколеблет мою решимость.

— Но не мою, матушка, — ответил Альбер. — Я молод и силен; я верю, что мужествен, и со вчерашнего дня познал силу воли. Увы, милая матушка, иные вытерпели столько и все же живут и на развалинах всех обещаний счастья, что дало им небо, на обломках всех надежд, что даровал им Бог, воздвигли новое благополучие! Я видел это, матушка; я знаю, что из той пропасти, куда ввергли их враги, они поднялись с такой мощью и славой, что в свой черед возобладали над прежними своими победителями и покарали их. Нет, матушка; с этой минуты я порываю с прошлым и ничего от него не принимаю — даже имени, ибо ты понимаешь, что твой сын не может носить имя человека, которому должно краснеть за него перед другими.

— Альбер, дитя мое, — сказала Мерседес, — будь мое сердце тверже, вот совет, что я дала бы тебе; твоя совесть заговорила, когда мой голос стал слишком слаб; внемли ее велениям. У тебя были друзья, Альбер; порви с ними знакомство. Но не отчаивайся; впереди у тебя целая жизнь, милый Альбер, ведь тебе едва минуло двадцать два года; и раз чистому сердцу, как твое, нужно незапятнанное имя, возьми имя моего отца — его звали Эррера. Я уверена, милый Альбер, какое бы поприще ты ни избрал, ты скоро прославишь это имя. И тогда, сын мой, вернись в свет еще более блистательным из-за былых своих печалей; а если я ошибаюсь — все же позволь мне лелеять эти надежды, ибо у меня нет будущего, на которое я могла бы уповать. Для меня могила отверзается, едва я переступлю порог этого дома.

— Я исполню все твои желания, милая матушка, — сказал молодой человек. — Да, я разделяю твои надежды; гнев небес не станет нас преследовать, ведь ты чиста, а я невинен. Но раз решение наше принято, будем действовать без промедления. Господин де Морсер уехал с полчаса тому назад; случай благоприятствует тому, чтобы избежать объяснений.

— Я готова, сын мой, — сказала Мерседес.

Альбер побежал за каретой. Он вспомнил, что на улице Сен-Пер сдается небольшой меблированный домик, где его мать найдет скромное, но приличное жилище, и туда-то он и намеревался отвезти графиню. Когда карета остановилась у дверей и Альбер выходил из нее, к нему приблизился какой-то человек и подал письмо.

Альбер узнал того, кто его принес.

— От графа, — сказал Бертуччо. Альбер взял письмо, распечатал и прочел его, затем оглянулся, ища Бертуччо, но того уже не было.

Он вернулся к Мерседес со слезами на глазах и вздымающейся грудью и, не проронив ни слова, подал ей письмо. Мерседес прочла:

«Альбер! Показывая вам, что мне стали известны ваши намерения, я надеюсь также убедить вас в своей деликатности. Вы свободны, вы покидаете дом графа и увозите свою мать к себе; но подумайте, Альбер, вы обязаны ей большим, чем может уплатить ваше бедное благородное сердце. Оставьте борьбу себе, снесите все страдания, но избавьте ее от испытания нищетой, что неизбежно будет сопутствовать вашим первым усилиям; ибо она не заслужила даже тени того несчастья, что обрушилось на нее нынче, и Провидение не желает, чтобы невинный страдал за виновного. Я знаю, что вы собираетесь покинуть улицу Эльдер, ничего с собой не взяв. Не старайтесь узнать, как я это выведал; я это знаю — этого довольно.

Теперь послушайте, Альбер. Двадцать четыре года тому назад я возвращался, гордый и радостный, на родину. У меня была невеста, Альбер, прелестная девушка, которую я обожал, и я вез своей невесте сто пятьдесят луидоров, с трудом скопленных неустанным трудом. Эти деньги были для нее; я предназначал их ей и, зная коварство моря, зарыл наше сокровище в маленьком саду дома, где жил мой отец в Марселе, на аллее Мейян. Ваша матушка, Альбер, хорошо знает этот бедный дом. Недавно я проезжал через Марсель и отправился взглянуть на старое пепелище, что пробудило столько мучительных воспоминаний; и вечером я взял заступ и стал копать в углу сада, где спрятал свое сокровище. Железная шкатулка была там — никто ее не тронул — под прекрасной смоковницей, что мой отец посадил в день моего рождения и что осеняла это место. И вот, Альбер, эти деньги, некогда предназначенные для того, чтобы дать покой и благоденствие женщине, которую я обожал, ныне, по странному и мучительному стечению обстоятельств, могут послужить той же цели.

О, поймите меня — я, кто мог бы предложить этой бедной женщине миллионы, возвращаю ей лишь кусок черного хлеба, забытый под моим бедным кровом с того дня, как меня оторвали от любимой. Вы человек великодушный, Альбер, но, быть может, вас ослепляют гордость или злоба; если вы мне откажете, если вы попросите у другого то, что я имею право вам предложить, я скажу, что неблагородно с вашей стороны отвергать жизнь вашей матери из рук человека, чьему отцу ваш отец дал умереть во всех ужасах нищеты и отчаяния».

Альбер стоял бледный и неподвижный, ожидая, что решит его мать, дочитав это письмо. Мерседес возвела к небу невыразимый взгляд.

— Я принимаю, — сказала она. — Он имеет право уплатить приданое, которое я унесу с собою в какой-нибудь монастырь!

Спрятав письмо на груди, она взяла сына под руку и более твердой поступью, нежели сама того ожидала, спустилась по лестнице.