Глава 88 из 117

Глава 88. Оскорбление

У дверей банкира Бошан остановил Морсера.

— Послушайте, — сказал он, — только что я говорил вам, что объяснения вы должны потребовать у графа Монте Кристо.

— Да, к нему-то мы и едем.

— Одумайтесь, Морсер, прежде чем сделать этот шаг.

— Над чем же мне раздумывать?

— Над важностью того, что вы затеваете.

— Разве это серьёзнее, чем ехать к господину Данглару?

— Да. Господин Данглар любит деньги, а те, кто любит деньги, слишком дорожат тем, чем рискуют, чтобы их легко было втянуть в поединок. Этот же, напротив, по всей видимости, истинный дворянин; но не боитесь ли вы, что он окажется забиякой?

— Я боюсь лишь одного — встретить человека, который откажется драться.

— Не тревожьтесь, — сказал Бошан, — драться он будет. Боюсь я только одного: как бы он не оказался вам не по силам.

— Друг мой, — сказал Морсер с кроткой улыбкой, — этого-то я и желаю. Самое большое счастье, какое могло бы мне выпасть, — это умереть вместо отца; это спасло бы нас всех.

— Ваша мать умрёт с горя.

— Бедная моя мать! — сказал Альбер, проведя рукой по глазам. — Знаю, что умрёт; но лучше так, чем умереть от стыда.

— Вы твёрдо решились, Альбер?

— Да, едем.

— Но думаете ли вы, что застанете графа дома?

— Он собирался вернуться через несколько часов после меня, и, без сомнения, он уже дома.

Они велели кучеру отвезти их к дому номер тридцать на Елисейских Полях. Бошан хотел войти один, но Альбер заметил, что случай этот необычный и потому ему можно отступить от обычного дуэльного этикета. Дело, которое отстаивал молодой человек, было столь священным, что Бошану оставалось только уступить всем его желаниям; он покорился и удовольствовался тем, что последовал за Морсером. Альбер стремительно прошёл от привратницкой к подъезду. Его встретил Батистен. Граф действительно только что вернулся, но он принимал ванну и приказал никого не впускать.

— А после ванны? — спросил Морсер.

— Мой господин сядет обедать.

— А после обеда?

— Он поспит часок.

— А затем?

— Он поедет в Оперу.

— Вы в этом уверены? — спросил Альбер.

— Совершенно, сударь; мой господин велел заложить лошадей ровно к восьми.

— Прекрасно, — ответил Альбер, — это всё, что я хотел знать.

Затем, обернувшись к Бошану, он сказал:

— Если у вас есть какие-нибудь дела, Бошан, займитесь ими сейчас же; если у вас на нынешний вечер назначена встреча, отложите её до завтра. Я рассчитываю, что вы поедете со мною в Оперу; и, если сможете, привезите с собой Шато-Рено.

Бошан воспользовался разрешением Альбера и покинул его, обещав заехать за ним без четверти восемь. Вернувшись домой, Альбер выразил Францу, Дебрэ и Моррелю желание видеть их нынче вечером в Опере. Затем он пошёл к матери, которая со вчерашних событий не желала никого видеть и не выходила из своей комнаты. Он застал её в постели, подавленную этим публичным унижением.

Появление Альбера произвело на Мерседес то действие, какое естественно было ожидать; она сжала руку сына и громко зарыдала, но слёзы облегчили её. С минуту Альбер молча стоял у постели матери. По бледному его лицу и сдвинутым бровям видно было, что решимость отомстить в нём слабела.

— Милая матушка, — сказал он, — не знаете ли вы, есть ли у господина де Морсера какой-нибудь враг?

Мерседес вздрогнула; она заметила, что молодой человек не сказал «у моего отца».

— Сын мой, — сказала она, — у людей в положении графа немало тайных врагов. А те, что известны, — не самые опасные.

— Я это знаю и потому обращаюсь к вашей проницательности. У вас такой возвышенный ум, от вас ничто не ускользает.

— Почему ты так говоришь?

— Потому, например, что вы заметили в вечер нашего бала, что граф Монте Кристо ничего не пожелал отведать в нашем доме.

Мерседес приподнялась на своей пылающей руке.

— Граф Монте Кристо! — воскликнула она. — И какое отношение имеет он к вопросу, который ты мне задал?

— Вы знаете, матушка, граф Монте Кристо почти что человек Востока, а у восточных людей в обычае, чтобы обеспечить себе полную свободу для мести, не есть и не пить в домах своих врагов.

— Ты хочешь сказать, что граф Монте Кристо — наш враг? — ответила Мерседес, побледнев сильнее простыни, покрывавшей её. — Кто тебе это сказал? Да ты с ума сошёл, Альбер! Граф Монте Кристо оказывал нам одну только доброту. Граф Монте Кристо спас тебе жизнь; ты сам ввёл его в наш дом. О, умоляю тебя, сын мой, если у тебя и зародилась подобная мысль, прогони её; и мой совет тебе — нет, моя мольба — сохранить его дружбу.

— Матушка, — ответил молодой человек, — у вас есть особые причины уговаривать меня примириться с этим человеком.

— У меня? — сказала Мерседес, вспыхнув так же стремительно, как перед тем побледнела, и вновь становясь бледнее прежнего.

— Да, без сомнения; и не в том ли дело, чтобы он никогда не причинил нам зла?

Мерседес содрогнулась и, устремив на сына испытующий взгляд, сказала Альберу:

— Ты говоришь странно, и у тебя, кажется, какие-то диковинные предубеждения. Что сделал граф? Три дня назад ты был с ним в Нормандии; всего три дня назад мы считали его нашим лучшим другом.

По губам Альбера скользнула ироническая улыбка. Мерседес заметила её и с двойным чутьём женщины и матери угадала всё; но, будучи благоразумной и твёрдой духом, она скрыла и своё горе, и свои страхи. Альбер молчал; спустя мгновение графиня заговорила снова:

— Ты пришёл справиться о моём здоровье; признаюсь тебе откровенно, что мне нездоровится. Тебе следовало бы остаться здесь и скрасить моё одиночество. Я не хочу оставаться одна.

— Матушка, — сказал молодой человек, — вы знаете, с какой радостью я исполнил бы ваше желание, но неотложное и важное дело вынуждает меня оставить вас на весь вечер.

— Что ж, — ответила Мерседес, вздохнув, — ступай, Альбер; я не хочу делать тебя рабом сыновней преданности.

Альбер сделал вид, что не расслышал, поклонился матери и вышел. Едва он затворил за собою дверь, как Мерседес позвала доверенного слугу и приказала ему следовать за Альбером всюду, куда бы тот ни направился нынче вечером, и тотчас же прийти и рассказать ей всё, что он приметит. Затем она позвонила своей горничной и, как ни была слаба, оделась, чтобы быть готовой ко всему, что могло случиться. Поручение, данное лакею, оказалось нетрудным. Альбер прошёл к себе и оделся с необычайной тщательностью. Без десяти восемь прибыл Бошан; он виделся с Шато-Рено, который обещал быть в партере до поднятия занавеса. Оба сели в купе Альбера; и, так как у молодого человека не было причин скрывать, куда он едет, он громко крикнул: «В Оперу». В нетерпении своём он приехал ещё до начала представления.

Шато-Рено был на своём посту; осведомлённый Бошаном обо всех обстоятельствах, он не нуждался в объяснениях со стороны Альбера. Поведение сына, желавшего отомстить за отца, было столь естественно, что Шато-Рено и не пытался отговаривать его и удовольствовался тем, что вновь заверил его в своей преданности. Дебрэ ещё не приехал, но Альбер знал, что тот редко пропускал хоть одну сцену в Опере.

Альбер бродил по театру до тех пор, пока не подняли занавес. Он надеялся встретить графа Монте Кристо либо в фойе, либо на лестнице. Звонок призвал его на место, и он вошёл в партер вместе с Шато-Рено и Бошаном. Но глаза его почти не отрывались от ложи между колоннами, которая упорно оставалась закрытой в течение всего первого акта. Наконец, когда Альбер приблизительно в сотый раз взглянул на часы, в начале второго акта дверь ложи отворилась, и вошёл Монте Кристо, одетый в чёрное, и, склонившись над барьером, окинул взглядом партер. За ним следовал Моррель, тоже искавший глазами сестру и зятя; вскоре он заметил их в другой ложе и послал им воздушный поцелуй.

Обводя взглядом партер, граф встретил бледное лицо и грозные глаза, явно старавшиеся привлечь его внимание. Он узнал Альбера, но счёл за лучшее не замечать его, — так гневен и растерян был тот. Не делясь своими мыслями со спутником, он сел, вынул бинокль и стал смотреть в другую сторону. Хотя он как будто и не замечал Альбера, он, однако, не терял его из виду, и, когда в конце второго акта опустился занавес, он увидел, как тот покидает партер вместе с двумя своими друзьями. Затем голова его показалась позади лож, и граф понял, что надвигающаяся буря должна была обрушиться на него. В эту минуту он весело беседовал с Моррелем, но был вполне готов к тому, что могло произойти.

Дверь отворилась, и Монте Кристо, обернувшись, увидел Альбера, бледного и дрожащего, а за ним Бошана и Шато-Рено.

— А, — воскликнул он с той благожелательной учтивостью, что отличала его приветствие от обычной светской любезности, — мой всадник достиг своей цели. Добрый вечер, господин де Морсер.

Лицо этого человека, обладавшего необычайной властью над своими чувствами, выражало самую совершенную сердечность. Лишь теперь Моррель вспомнил о записке, полученной им от виконта, в которой тот, не приводя никаких причин, просил его приехать в Оперу, но он понял, что назревает нечто ужасное.

— Мы явились сюда, сударь, не для того, чтобы обмениваться лицемерными изъявлениями любезности или ложными уверениями в дружбе, — сказал Альбер, — а для того, чтобы потребовать объяснения.

Дрожащий голос молодого человека был едва слышен.

— Объяснения в Опере? — сказал граф с тем спокойным тоном и проницательным взглядом, что отличают человека, уверенного в своей правоте. — Как ни мало знаком я с привычками парижан, я не подумал бы, что это подходящее место для подобного требования.

— И всё же, когда люди запираются, — сказал Альбер, — и их нельзя видеть, потому что они принимают ванну, обедают или спят, приходится пользоваться случаем, когда их можно застать.

— Меня не так уж трудно застать, сударь; ибо вчера, если память мне не изменяет, вы были у меня в доме.

— Вчера я был у вас в доме, сударь, — сказал молодой человек, — потому что тогда я не знал, кто вы такой.

Произнося эти слова, Альбер повысил голос так, чтобы его услышали в соседних ложах и в фойе. Таким образом, внимание многих привлекла эта перепалка.

— Откуда вы явились, сударь? — сказал Монте Кристо. — Вы, кажется, не в своём уме.

— Лишь бы я разгадал ваше вероломство, сударь, и сумел дать вам понять, что я отомщу, — с меня довольно будет и этого, — сказал Альбер в ярости.

— Я вас не понимаю, сударь, — ответил Монте Кристо, — а если бы и понял, то ваш тон слишком высок. Здесь я у себя дома, и лишь я один имею право возвышать голос над другими. Извольте покинуть ложу, сударь!

Монте Кристо указал на дверь с величайшим повелительным достоинством.

— А, я сумею заставить вас покинуть ваш дом! — ответил Альбер, судорожно комкая в сжатой руке перчатку, с которой Монте Кристо не спускал глаз.

— Ну-ну, — спокойно сказал Монте Кристо, — я вижу, вы желаете затеять со мною ссору; но я дам вам один совет, который вам не худо бы запомнить. Дурной тон — выставлять вызов напоказ. Показная удаль не всякому к лицу, господин де Морсер.

При этом имени ропот изумления прошёл среди свидетелей этой сцены. Целый день они только и говорили что о Морсере. Альбер мгновенно понял намёк и уже готов был бросить перчатку в лицо графу, когда Моррель схватил его за руку, а Бошан и Шато-Рено, боясь, как бы сцена не перешла границы вызова, удержали его. Но Монте Кристо, не вставая и наклонившись вперёд в своём кресле, лишь протянул руку и, взяв влажную, измятую перчатку из стиснутого кулака молодого человека, произнёс:

— Сударь, — сказал он торжественным тоном, — я считаю вашу перчатку брошенной и верну вам её обёрнутой вокруг пули. А теперь оставьте меня, или я позову своих слуг, и они вышвырнут вас за дверь.

Обезумевший, почти лишившийся сознания, с воспалёнными глазами, Альбер отступил, и Моррель затворил дверь. Монте Кристо снова взял свой бинокль, как будто ничего не произошло; лицо его было точно из мрамора, а сердце — точно из бронзы. Моррель прошептал:

— Что вы ему сделали?

— Я? Ничего — по крайней мере, лично, — сказал Монте Кристо.

— Но должна же быть какая-то причина для этой странной сцены.

— Приключение с графом де Морсером приводит молодого человека в бешенство.

— Вы к этому причастны?

— Именно через Гайде Палата узнала об измене его отца.

— В самом деле? — сказал Моррель. — Мне говорили, но я не хотел верить, что гречанка-невольница, которую я видел с вами здесь, в этой самой ложе, — дочь Али-паши.

— И тем не менее это правда.

— Тогда, — сказал Моррель, — мне всё понятно, и эта сцена была подготовлена заранее.

— Каким образом?

— Да. Альбер написал мне, прося приехать в Оперу, без сомнения, чтобы я стал свидетелем оскорбления, которое он намеревался вам нанести.

— Вероятно, — сказал Монте Кристо со своим невозмутимым спокойствием.

— Но что вы с ним сделаете?

— С кем?

— С Альбером.

— Что я сделаю с Альбером? Так же верно, Максимилиан, как то, что я сейчас пожимаю вашу руку, я убью его прежде десяти часов завтрашнего утра. — Моррель, в свою очередь, взял руку Монте Кристо в обе свои и содрогнулся, почувствовав, как холодна и неподвижна она была.

— Ах, граф, — сказал он, — отец так его любит!

— Не говорите мне об этом, — сказал Монте Кристо с первым проявлением гнева, какое он выказал, — я заставлю его страдать.

Моррель, поражённый, выпустил руку Монте Кристо.

— Граф! Граф! — сказал он.

— Дорогой Максимилиан, — прервал его граф, — послушайте, как восхитительно поёт Дюпре эту строку:

«O Mathilde! idole de mon âme!»

— Я первый открыл Дюпре в Неаполе и первый ему рукоплескал. Браво, браво!

Моррель понял, что говорить более бесполезно, и умолк. Занавес, поднявшийся в конце сцены с Альбером, снова опустился, и в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Монте Кристо голосом, в котором не было и тени волнения; и тотчас появился Бошан. — Добрый вечер, господин Бошан, — сказал Монте Кристо, словно видел журналиста впервые за этот вечер, — присаживайтесь.

Бошан поклонился и, сев, произнёс:

— Сударь, я только что сопровождал господина де Морсера, как вы видели.

— А это означает, — со смехом отвечал Монте Кристо, — что вы, вероятно, только что вместе обедали. Я рад видеть, господин Бошан, что вы куда трезвее, чем он.

— Сударь, — сказал господин Бошан, — Альбер был неправ, я признаю это, дав волю такому гневу, и я пришёл от своего собственного имени принести за него извинения. И, сделав это — исключительно от своего имени, заметьте, — добавлю, что считаю вас человеком слишком благородным, чтобы отказать ему в некоторых объяснениях касательно вашей причастности к Янине. А затем я прибавлю два слова о молодой гречанке.

Монте Кристо жестом призвал его к молчанию.

— Ну вот, — сказал он, смеясь, — все мои надежды готовы рухнуть.

— Как так? — спросил Бошан.

— Вы, без сомнения, желаете выставить меня личностью весьма эксцентрической. В ваших глазах я Лара, Манфред, лорд Рутвен; и вот, едва я достигаю кульминации, вы сами сводите на нет свою цель и стремитесь сделать из меня заурядного человека. Вы низводите меня до собственного уровня и требуете объяснений! Право же, господин Бошан, это просто смешно.

— И всё же, — надменно возразил Бошан, — бывают случаи, когда честность повелевает...

— Господин Бошан, — перебил его этот странный человек, — граф Монте Кристо не склоняется ни перед кем, кроме самого графа Монте Кристо. Ни слова более, умоляю вас. Я поступаю, как мне угодно, господин Бошан, и всегда поступаю хорошо.

— Сударь, — отвечал молодой человек, — честным людям не платят подобной монетой. Мне нужны достойные ручательства.

— Я сам, сударь, живое ручательство, — отвечал Монте Кристо, оставаясь неподвижным, но с угрожающим взглядом. — У нас обоих в жилах течёт кровь, которую мы желаем пролить, — вот наше взаимное ручательство. Так и передайте виконту, а также, что завтра, прежде десяти часов, я увижу, какого цвета его кровь.

— Тогда мне остаётся лишь условиться о поединке, — сказал Бошан.

— Мне это совершенно безразлично, — сказал Монте Кристо, — и было вовсе незачем тревожить меня в Опере из-за такого пустяка. Во Франции дерутся на шпагах или пистолетах, в колониях — на карабинах, в Аравии — на кинжалах. Скажите вашему доверителю, что, хотя оскорблённая сторона — я, дабы поддержать свою эксцентричность, я предоставляю ему выбор оружия и приму без обсуждения, без споров что угодно, вплоть до поединка по жребию, который всегда есть глупость, но у меня выходит иначе, чем у прочих, ибо я непременно выиграю.

— Непременно выиграете! — повторил Бошан, с изумлением глядя на графа.

— Разумеется, — сказал Монте Кристо, слегка пожав плечами, — иначе я не стал бы драться с господином де Морсером. Я убью его — я не могу иначе. Только дайте мне знать нынче вечером одной строкой, у меня дома, об оружии и часе; я не люблю, когда меня заставляют ждать.

— Значит, на пистолетах, в восемь часов, в Венсенском лесу, — сказал Бошан, совершенно сбитый с толку и не понимая, имеет ли он дело с надменным хвастуном или со сверхъестественным существом.

— Прекрасно, сударь, — сказал Монте Кристо. — Теперь, когда всё улажено, дайте мне посмотреть представление и передайте вашему другу Альберу, чтобы он более не приходил нынче вечером; он лишь повредит себе всеми этими неуместными грубостями: пусть отправляется домой и ложится спать.

Бошан вышел из ложи в полном изумлении.

— Итак, — сказал Монте Кристо, поворачиваясь к Моррелю, — я могу на вас рассчитывать, не так ли?

— Разумеется, — сказал Моррель, — я к вашим услугам, граф; и всё же...

— Что же?

— Мне желательно знать истинную причину.

— То есть вы предпочли бы отказаться?

— Нет.

— Сам молодой человек действует с завязанными глазами и не знает истинной причины, которая ведома лишь Богу и мне; но даю вам слово, Моррель, что Бог, которому она ведома, будет на нашей стороне.

— Довольно, — сказал Моррель. — Кто ваш второй секундант?

— Я не знаю в Париже никого, кроме вас и вашего брата Эмманюэля, кому мог бы оказать эту честь. Как вы полагаете, согласится ли Эмманюэль оказать мне услугу?

— Я ручаюсь за него, граф.

— Что ж? Это всё, что мне нужно. Завтра утром, в семь часов, вы будете у меня, не так ли?

— Будем.

— Тише, занавес поднимается. Слушайте! Я никогда не пропускаю ни единой ноты этой оперы, если только могу; музыка «Вильгельма Телля» так сладостна.