Глава 81 из 117

Глава 81. Комната отставного булочника

Вечером того самого дня, когда граф де Морсер покинул дом Данглара, снедаемый стыдом и гневом из-за того, что задуманный им союз был отвергнут, господин Андреа Кавальканти — с завитыми волосами, безупречно уложенными усами и в белых, сидевших как влитые перчатках — въехал во двор особняка банкира на улице Шоссе-д'Антен. Не пробыв в гостиной и десяти минут, он отвёл Данглара в углубление у окна-фонаря и, после искусного вступления, поведал ему обо всех своих тревогах и заботах, одолевавших его со дня отъезда благородного отца. Он признал крайнюю доброту, выказанную ему семейством банкира, где его приняли как сына и где, к тому же, самые пылкие его чувства нашли предмет, на котором могли сосредоточиться, — мадемуазель Данглар.

Данглар слушал с глубочайшим вниманием; он ожидал этого признания вот уже два или три дня, и, когда оно наконец прозвучало, глаза его засияли настолько, насколько они потупились, когда он слушал Морсера. Однако он не пожелал сразу уступить просьбе молодого человека и выдвинул несколько добросовестных возражений.

— Не слишком ли вы молоды, господин Андреа, чтобы помышлять о женитьбе?

— Полагаю, что нет, сударь, — отвечал господин Кавальканти. — В Италии дворянство обыкновенно вступает в брак рано. Жизнь столь непостоянна, что нам следует обеспечивать себе счастье, пока оно в пределах досягаемости.

— Что ж, сударь, — сказал Данглар, — если ваше предложение, делающее мне честь, будет принято моей женой и дочерью, то кто же займётся предварительными условиями? Столь важные переговоры, полагаю, должны вести отцы молодых людей с обеих сторон.

— Сударь, мой отец — человек великой прозорливости и осмотрительности. Полагая, что я, возможно, пожелаю обосноваться во Франции, он оставил мне при своём отъезде, вместе с бумагами, удостоверяющими мою личность, письмо, в котором обещал, буде он одобрит мой выбор, сто пятьдесят тысяч ливров в год со дня моей женитьбы. Насколько я могу судить, это составляет, полагаю, четвёртую часть отцовского дохода.

— А я, — сказал Данглар, — всегда намеревался дать за дочерью пятьсот тысяч франков приданого; к тому же она моя единственная наследница.

— Стало быть, всё легко устроится, если баронесса и её дочь согласятся. Мы располагали бы годовым доходом в сто семьдесят пять тысяч ливров. Предположим также, что мне удастся уговорить маркиза выдать мне мой капитал, — что маловероятно, но всё же возможно, — тогда мы вложили бы эти два или три миллиона в ваши руки, а ваш талант мог бы обратить их в десять процентов.

— Я никогда не даю более четырёх процентов, а обыкновенно лишь три с половиной; но зятю я дал бы пять, и мы поделили бы прибыль.

— Превосходно, тесть, — сказал Кавальканти, поддавшись своей низменной натуре, что порой прорывалась сквозь аристократический лоск, которым он силился её прикрыть. Тотчас же спохватившись, он прибавил: — Простите меня, сударь; одна лишь надежда почти сводит меня с ума, — что же будет с действительностью?

— Но, — сказал Данглар, который, со своей стороны, не замечал, как быстро беседа, поначалу бескорыстная, оборачивалась деловой сделкой, — есть, несомненно, часть вашего состояния, в которой ваш отец не сможет вам отказать?

— Какая же? — спросил молодой человек.

— Та, что вы наследуете от матери.

— Ах да, от моей матери, Леоноры Корсинари.

— И сколько же это может составить?

— Право, сударь, — сказал Андреа, — уверяю вас, я никогда об этом не задумывался, но полагаю, что не менее двух миллионов.

Данглара охватила такая же радость, какую испытывает скупец, отыскавший утраченное сокровище, или потерпевший кораблекрушение мореход, ощутивший под ногами твёрдую землю вместо бездны, что, казалось, вот-вот его поглотит.

— Итак, сударь, — сказал Андреа, почтительно кланяясь банкиру, — смею ли я надеяться?

— Вы можете не только надеяться, — сказал Данглар, — но и считать дело решённым, если с вашей стороны не возникнет никаких препятствий.

— Я поистине счастлив, — сказал Андреа.

— Но как же так, — задумчиво произнёс Данглар, — почему ваш покровитель, господин де Монте Кристо, не сделал этого предложения за вас?

Андреа едва заметно покраснел.

— Я только что от графа, сударь, — сказал он. — Он, бесспорно, человек очаровательный, но до невероятия своеобразный в своих суждениях. Он весьма высоко меня ценит. Он даже сказал мне, что нисколько не сомневается: мой отец выдаст мне капитал вместо процентов с моего имущества. Он обещал употребить своё влияние, дабы добиться этого для меня; но при этом объявил, что никогда не брал на себя ответственности делать предложения за другого и никогда не возьмёт. Впрочем, я должен отдать ему справедливость и прибавить, что он заверил меня: если он когда и сожалел о своём отвращении к подобному шагу, то именно в этом случае, ибо полагал, что задуманный союз будет счастливым и подобающим. К тому же, хоть он и не станет ничего делать официально, он ответит на любые вопросы, какие вы ему зададите. А теперь, — продолжал он с одной из самых обворожительных своих улыбок, — покончив с тестем, я должен обратиться к банкиру.

— И что же вы имеете сказать ему? — спросил Данглар, в свою очередь рассмеявшись.

— То, что послезавтра мне понадобится получить у вас около четырёх тысяч франков; но граф, предвидя, что моего холостяцкого дохода не хватит на расходы предстоящего месяца, предложил мне вексель на двадцать тысяч франков. На нём, как видите, его подпись, а этого более чем достаточно.

— Принесите мне миллион таких, — сказал Данглар, — и я буду весьма доволен, — кладя вексель в карман. — Назначьте сами час на завтра, и мой кассир явится к вам с чеком на восемьдесят тысяч франков.

— Тогда в десять часов, если позволите; я хотел бы пораньше, ибо завтра уезжаю за город.

— Прекрасно, в десять часов; вы всё ещё в гостинице «Отель де Пренс»?

— Да.

На следующее утро, с обычной для банкира точностью, восемьдесят тысяч франков были вручены молодому человеку в ту минуту, когда он собирался тронуться в путь, оставив предварительно двести франков для Кадрусса. Он уезжал главным образом для того, чтобы избежать этого опасного врага, и вернулся вечером как можно позже.

Но едва он вышел из экипажа, как привратник встретил его со свёртком в руке.

— Сударь, — сказал он, — тут приходил тот человек.

— Какой человек? — небрежно спросил Андреа, будто позабыв о том, кого помнил слишком хорошо.

— Тот, которому ваша светлость выплачивает эту небольшую ренту.

— А, — сказал Андреа, — старый слуга моего отца. Что ж, вы отдали ему двести франков, которые я для него оставил?

— Да, ваша светлость. — Андреа выразил желание, чтобы к нему обращались именно так. — Но, — продолжал привратник, — он не пожелал их взять.

Андреа побледнел, но, поскольку было темно, бледность его осталась незамеченной.

— Как? Он не пожелал их взять? — переспросил он с лёгким волнением.

— Нет, он желал говорить с вашей светлостью; я сказал ему, что вы уехали, и после некоторых препирательств он мне поверил и отдал вот это письмо, которое принёс с собою уже запечатанным.

— Дайте его сюда, — сказал Андреа и при свете фонаря своего экипажа прочёл:

«Ты знаешь, где я живу; жду тебя завтра утром в девять часов».

Андреа внимательно осмотрел письмо, желая удостовериться, не вскрывали ли его и не видел ли содержимого чей-нибудь нескромный глаз; но оно было сложено столь тщательно, что прочесть его никто бы не смог, а печать оставалась нетронутой.

— Прекрасно, — сказал он. — Бедняга, он достойный человек. — И он предоставил привратнику размышлять над этими словами, не зная, кем больше восхищаться — господином или слугою.

— Живо распрягай лошадей и поднимайся ко мне, — сказал Андреа своему груму. Через две секунды молодой человек был уже у себя в комнате и сжёг письмо Кадрусса. Слуга вошёл как раз в ту минуту, когда он с этим покончил.

— Ты примерно одного со мной роста, Пьер, — сказал он.

— Имею эту честь, ваша светлость.

— Тебе вчера выдали новую ливрею?

— Да, сударь.

— У меня свидание с одной хорошенькой девушкой нынче вечером, и я не желаю быть узнанным; одолжи мне свою ливрею до завтра. Быть может, я переночую на постоялом дворе.

Пьер повиновался. Через пять минут Андреа, совершенно переодетый, вышел из гостиницы, взял кабриолет и приказал кучеру везти его в «Красную лошадь» на Пикпюсе. На следующее утро он покинул этот постоялый двор так же, как покидал «Отель де Пренс», — незамеченным, спустился по предместью Сент-Антуан, прошёл вдоль бульвара до улицы Менильмонтан и, остановившись у дверей третьего дома по левую руку, стал искать, кого бы расспросить в отсутствие привратника.

— Кого вам угодно, красавчик? — окликнула его торговка фруктами с противоположной стороны.

— Господина Пайетена, будьте любезны, добрая женщина, — отвечал Андреа.

— Отставного булочника? — спросила торговка.

— Именно так.

— Он живёт в глубине двора, налево, на третьем этаже.

Андреа направился, куда она указала, и на третьем этаже отыскал заячью лапку, за которую, судя по торопливому звонку, он дёрнул с изрядным раздражением. Мгновение спустя за решёткою двери показалось лицо Кадрусса.

— А, ты точен, — сказал он, отодвигая дверь.

— Пропади ты пропадом со своей точностью! — сказал Андреа, бросаясь в кресло с таким видом, будто предпочёл бы запустить им в голову хозяину.

— Ну-ну, дружок, не сердись. Гляди, я о тебе подумал — полюбуйся, какой славный завтрак нас ждёт; всё то, что ты любишь.

И вправду, Андреа втянул в себя запах чего-то готовящегося, весьма приятный для него, голодного; то была смесь жира и чеснока, свойственная провансальским кухням низшего разбора, к которой примешивался дух сушёной рыбы, а пуще всего — острый аромат мускуса и гвоздики. Запахи эти исходили из двух глубоких блюд, накрытых и поставленных на плиту, и из медного сотейника, помещённого в старый чугунок. В смежной комнате Андреа увидел также довольно чисто накрытый на двоих стол, две запечатанные бутылки вина — одна зелёным сургучом, другая жёлтым, — водку в графине и горку фруктов на капустном листе, искусно разложенных на глиняной тарелке.

— Ну, что скажешь, дружок? — сказал Кадрусс. — А ведь славно пахнет! Ты же знаешь, я был недурным поваром; помнишь, как ты пальчики облизывал? Ты был из первых, кто отведал моей стряпни, и, думается мне, она тебе изрядно пришлась по вкусу. — Говоря это, Кадрусс продолжал чистить свежую порцию лука.

— Но, — сказал Андреа сердито, — клянусь честью, если ты потревожил меня лишь затем, чтобы позавтракать вместе, чтоб тебя черти взяли!

— Мальчик мой, — назидательно произнёс Кадрусс, — за едой можно и поговорить. Да к тому же, неблагодарный ты этакий, разве не рад ты видеть старого друга? Я вот плачу от радости.

Он и вправду плакал, но трудно было сказать, что сильнее подействовало на слёзные железы старого трактирщика из Пон-дю-Гар — радость или лук.

— Придержи язык, лицемер, — сказал Андреа. — Ты меня любишь!

— Да, люблю, чёрт меня побери. Знаю, что это слабость, — сказал Кадрусс, — но она меня одолевает.

— И всё же это не помешало тебе вызвать меня, чтобы сыграть какую-нибудь шутку.

— Полно, — сказал Кадрусс, вытирая свой большой нож о передник, — если бы я тебя не любил, стал бы я, по-твоему, терпеть эту жалкую жизнь, на которую ты меня обрекаешь? Подумай-ка на минутку. Ты носишь платье своего слуги — стало быть, держишь слугу; у меня же нет никого, и я вынужден сам себе стряпать. Ты бранишь мою кухню, потому что обедаешь за общим столом «Отель де Пренс» или в «Кафе де Пари». Что ж, я тоже мог бы держать слугу, тоже мог бы завести тильбюри, тоже мог бы обедать, где мне вздумается; но отчего же я этого не делаю? Оттого, что не желаю досаждать моему маленькому Бенедетто. Ну же, признай хотя бы, что я мог бы, а?

Речь эта сопровождалась взглядом, понять который было отнюдь не трудно.

— Что ж, — сказал Андреа, — допустим, ты меня любишь; но зачем же тебе понадобилось, чтобы я с тобой завтракал?

— Затем, что мне приятно тебя видеть, дружок.

— Какой прок видеть меня, когда мы уже обо всём условились?

— Э, дорогой друг, — сказал Кадрусс, — разве завещания составляются без приписок? Но ты ведь сперва пришёл позавтракать, не так ли? Что ж, садись, и начнём с этих сардинок да со свежего масла, которое я выложил на виноградные листья, чтобы тебе угодить, злодей ты этакий. Ах да, ты разглядываешь мою комнату, мои четыре соломенных стула, мои картинки по три франка за штуку. Но чего же ты хочешь? Это тебе не «Отель де Пренс».

— Ну вот, ты уже недоволен, ты уже несчастлив; ты, желавший всего лишь жить, как отставной булочник.

Кадрусс вздохнул.

— Что ж ты на это скажешь? Ты ведь видишь свою мечту сбывшейся.

— Я всё же могу сказать, что это лишь мечта; отставной булочник, бедный мой Бенедетто, богат — у него есть рента.

— Так и у тебя есть рента.

— У меня?

— Да, ведь я приношу тебе твои двести франков.

Кадрусс пожал плечами.

— Унизительно, — сказал он, — этак получать деньги, что даются скрепя сердце, — ненадёжное подаяние, которое вскоре может иссякнуть. Видишь, я вынужден экономить на случай, если твоему благоденствию придёт конец. Что поделаешь, друг мой, фортуна изменчива, как говаривал полковой капеллан. Знаю я, что благоденствие твоё велико, плутишка; ты ведь женишься на дочери Данглара.

— Как? Данглара?

— Ну да, разумеется; или мне сказать — барона Данглара? С тем же успехом я мог бы сказать — графа Бенедетто. Он был моим старым приятелем, и, не будь у него такой скверной памяти, ему следовало бы пригласить меня на твою свадьбу, коль скоро он был у меня на моей. Да-да, на моей; чёрт возьми, тогда он не был столь горд — он служил младшим писарем у славного господина Морреля. Я не раз обедал с ним и с графом де Морсером, так что, как видишь, есть у меня связи в высшем свете, и, вздумай я их немного поддерживать, мы могли бы встречаться в одних и тех же гостиных.

— Полно, твоя зависть всё представляет тебе в ложном свете.

— Всё это прекрасно, Бенедетто мио, да только я знаю, что говорю. Быть может, в один прекрасный день я надену свой лучший сюртук и, явившись к парадному крыльцу, представлюсь. А покамест давай-ка сядем да поедим.

Кадрусс подал пример и с отменным аппетитом набросился на завтрак, расхваливая каждое блюдо, которое ставил перед гостем. Тот, казалось, покорился судьбе; он откупоривал бутылки и щедро уплетал рыбу с чесноком и жиром.

— Ага, приятель, — сказал Кадрусс, — ты, я вижу, уже помирился со своим старым хозяином!

— Что ж, пожалуй, — отозвался Андреа, у которого голод пересилил все прочие чувства.

— Так, стало быть, тебе по вкусу, плутишка?

— До того по вкусу, что диву даюсь, как человек, умеющий этак стряпать, может жаловаться на скудную жизнь.

— Видишь ли, — сказал Кадрусс, — всё моё счастье отравлено одной мыслью.

— Какой же?

— Тем, что я завишу от другого — я, который всегда честно зарабатывал себе на хлеб.

— Пусть это тебя не тревожит, у меня хватит на двоих.

— Нет, правда; хочешь верь, хочешь нет, но в конце каждого месяца меня терзает совесть.

— Добрый Кадрусс!

— До того терзает, что вчера я не взял тех двухсот франков.

— Да, ты хотел со мной поговорить; но неужто это и вправду совесть, признайся?

— Самая настоящая совесть; а к тому же меня осенила одна мысль.

Андреа вздрогнул; он всегда вздрагивал от мыслей Кадрусса.

— Это ведь горькое дело — понимаешь? — вечно ждать до конца месяца.

— Что ж, — заметил Андреа философически, решив зорко следить за собеседником, — разве вся жизнь не проходит в ожидании? Взять хоть меня — разве мне лучше? А я жду терпеливо, не так ли?

— Да, потому что вместо жалких двухсот франков ты ждёшь пять или шесть тысяч, а может, и десять, а то и все двенадцать, ведь ты остерегаешься говорить, до какой суммы доходит. Там, у нас, ты вечно припрятывал всякие подарочки да рождественские гостинцы, лишь бы утаить их от бедного друга Кадрусса. По счастью, он хитрая бестия, этот друг Кадрусс.

— Ну вот, ты опять принялся молоть вздор, снова и снова толкуешь о прошлом! Что за охота изводить меня, перебирая всё сызнова?

— Ах, тебе всего двадцать один год, ты можешь забыть прошлое; а мне пятьдесят, и я поневоле его помню. Но вернёмся к делу.

— Изволь.

— Я хотел сказать: будь я на твоём месте…

— Ну?

— Я бы обратил всё в наличные…

— Как это — обратил?

— Я бы попросил жалованье на полгода вперёд под тем предлогом, что хочу купить ферму, а с этими шестью месяцами взял бы да и дал тягу.

— Что ж, что ж, — сказал Андреа, — мысль недурна.

— Дорогой мой друг, — сказал Кадрусс, — ешь мой хлеб да слушай мой совет; хуже тебе от того не станет ни телесно, ни душевно.

— Но отчего же, — сказал Андреа, — ты сам не поступишь по совету, что мне даёшь? Отчего не обратишь в наличные полугодовое, а то и годовое жалованье да не удалишься в Брюссель? Вместо того чтобы жить булочником на покое, ты мог бы жить банкротом, пользуясь всеми его привилегиями; вот это было бы дело.

— Да как, чёрт возьми, прикажешь мне удалиться на покой с тысячей двумястами франков?

— Ах, Кадрусс, — сказал Андреа, — до чего же ты стал жаден! Два месяца назад ты умирал с голоду.

— Аппетит приходит во время еды, — сказал Кадрусс, ощерясь и скаля зубы, точно смеющаяся обезьяна или рычащий тигр. — И вот, — прибавил он, откусывая своими крупными белыми зубами огромный кусок хлеба, — я обдумал один план.

Планы Кадрусса пугали Андреа ещё пуще его мыслей; мысли были лишь зародышем, а план — уже свершившимся делом.

— Ну-ка, покажи свой план; ручаюсь, он хорош.

— А почему бы нет? Кто придумал план, по которому мы выбрались из заведения господина такого-то? А? Разве не я? И, сдаётся мне, план был неплохой, коли мы теперь здесь!

— Я не говорю, — возразил Андреа, — что ты вовсе не способен придумать что-нибудь путное; но давай же поглядим на твой план.

— Ну так вот, — продолжал Кадрусс, — можешь ли ты, не потратив ни единого су, устроить так, чтобы мне досталось пятнадцать тысяч франков? Нет, пятнадцати тысяч мало — меньше чем с тридцатью тысячами франков мне не сделаться снова честным человеком.

— Нет, — сухо ответил Андреа, — нет, не могу.

— Ты, кажется, меня не понял, — спокойно возразил Кадрусс. — Я сказал: не потратив ни единого су.

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я пошёл на грабёж, погубил всю свою удачу — а с нею и твою — и чтобы нас обоих снова упекли туда?

— Мне-то это было бы всё равно, — сказал Кадрусс, — попадись я снова, я жалкое существо, мне тяжко жить в одиночестве, я порой тоскую по старым товарищам; не то что ты, бессердечный, который был бы только рад никогда их больше не видеть.

На этот раз Андреа не просто вздрогнул — он побледнел.

— Полно, Кадрусс, без глупостей! — сказал он.

— Не пугайся, милый мой Бенедетто, а лучше укажи мне какой-нибудь способ раздобыть эти тридцать тысяч франков без твоей помощи, а уж я всё устрою.

— Ладно, погляжу — постараюсь что-нибудь придумать, — сказал Андреа.

— А покамест ты повысишь мне месячное содержание до пятисот франков, дружочек? Есть у меня одна прихоть — хочу завести себе экономку.

— Что ж, будут тебе твои пятьсот франков, — сказал Андреа, — но мне это тяжело, мой бедный Кадрусс, — ты злоупотребляешь…

— Ба, — сказал Кадрусс, — когда у тебя под рукой несметные закрома.

Можно было подумать, что Андреа предугадал слова товарища — так сверкнул молнией его взгляд; но это длилось лишь миг.

— Твоя правда, — ответил он, — и покровитель мой очень добр.

— Милый покровитель, — сказал Кадрусс. — А сколько же он даёт тебе в месяц?

— Пять тысяч франков.

— Столько тысяч, сколько ты мне даёшь сотен! Право, только незаконным детям и выпадает такое счастье. Пять тысяч франков в месяц! На кой же чёрт тебе столько?

— О, потратить их вовсе не хитрость; и я, как и ты, хочу капитала.

— Капитала? Да-да, понимаю — всякий не прочь заиметь капитал.

— Что ж, я его и получу.

— Кто же тебе его даст — твой принц?

— Да, мой принц. Но, к несчастью, приходится ждать.

— Чего же ждать? — спросил Кадрусс.

— Его смерти.

— Смерти твоего принца?

— Да.

— Как так?

— Оттого что он составил завещание в мою пользу.

— В самом деле?

— Клянусь честью.

— И на сколько же?

— На пятьсот тысяч.

— Только-то? Не густо.

— И всё же это так.

— Нет, быть того не может!

— Ты мне друг, Кадрусс?

— Да, до гроба.

— Ну так я открою тебе тайну.

— Какую?

— Только помни…

— Ах, чёрт возьми! Нем как рыба.

— Так вот, я думаю…

Андреа умолк и огляделся.

— Ты думаешь? Да не бойся ты; чёрт возьми, мы одни.

— Я думаю, что отыскал своего отца.

— Настоящего отца?

— Да.

— Не старика Кавальканти?

— Нет, ведь он опять уехал; настоящего, как ты говоришь.

— И этот отец…

— Так вот, Кадрусс, это Монте Кристо.

— Ба!

— Да, понимаешь, это всё и объясняет. Открыто признать меня он, видно, не может, но делает это через господина Кавальканти и платит ему за это пятьдесят тысяч франков.

— Пятьдесят тысяч франков за то, чтобы побыть твоим отцом? Да я бы сделал это за половину, за двадцать тысяч, за пятнадцать; отчего ты не вспомнил обо мне, неблагодарный?

— Да разве я о том знал, когда всё это устроилось, пока я был там?

— Ах, в самом деле? И ты говоришь, что по его завещанию…

— Он оставляет мне пятьсот тысяч ливров.

— Ты в этом уверен?

— Он мне его показывал; но это ещё не всё — есть и приписка, я только что о ней говорил.

— Похоже на то.

— И в этой приписке он меня признаёт.

— О, добрый отец, славный отец, честнейший отец! — сказал Кадрусс, вертя тарелку в воздухе между ладоней.

— Ну, скажи теперь, таю ли я от тебя что-нибудь?

— Нет, и твоя откровенность делает тебе честь в моих глазах; а твой княжеский папаша — богат ли он, очень богат?

— Ещё бы; он и сам не знает, каково его состояние.

— Да неужто?

— Мне-то это яснее ясного, ведь я вечно у него в доме. На днях банковский служащий принёс ему пятьдесят тысяч франков в бумажнике величиной с твою тарелку; а вчера банкир привёз ему сто тысяч франков золотом.

Кадрусс был поражён; слова юноши звучали для него, точно звон металла, и ему чудилось, будто он слышит, как низвергаются целые водопады луидоров.

— И ты бываешь в этом доме? — воскликнул он живо.

— Когда захочу.

Кадрусс на миг задумался. Нетрудно было заметить, что в голове его ворочается какая-то недобрая мысль. Потом вдруг:

— Как бы мне хотелось всё это увидеть, — воскликнул он, — до чего же там, верно, красиво!

— И впрямь великолепно, — сказал Андреа.

— А живёт он не на Елисейских ли полях?

— Да, дом номер тридцать.

— А, — сказал Кадрусс, — номер тридцать.

— Да, прекрасный особняк, стоит особняком, между двором и садом, — ты, должно быть, его знаешь.

— Может быть; но не наружность меня занимает, а нутро. Сколько там, поди, дивной мебели!

— Ты видел когда-нибудь Тюильри?

— Нет.

— Так вот, это его превосходит.

— Стоит, видно, нагнуться, Андреа, когда добрый господин Монте Кристо роняет свой кошелёк.

— Не к чему и ждать, пока он его обронит, — сказал Андреа. — В этом доме деньги — что плоды в саду.

— Ты бы взял меня туда как-нибудь с собой.

— Как же я это сделаю? Под каким предлогом?

— Твоя правда; но у меня уже слюнки потекли. Мне непременно надо это увидеть; я уж найду способ.

— Без глупостей, Кадрусс!

— Наймусь полотёром.

— Там всюду ковры.

— Ну, тогда придётся довольствоваться воображением.

— Вот это самое лучшее, поверь мне.

— Хоть опиши, дай мне представление о том, каково там.

— Как же я это сделаю?

— Проще простого. Он велик?

— Средних размеров.

— Как он расположен?

— Ей-богу, мне понадобились бы перо, чернила и бумага, чтобы начертить план.

— Всё это здесь, — живо сказал Кадрусс. Он достал из старого секретера лист белой бумаги, перо и чернила. — Вот, — сказал Кадрусс, — начерти-ка мне всё это на бумаге, дружок.

Андреа с едва приметной усмешкой взял перо и принялся чертить.

— Дом, как я сказал, стоит между двором и садом; вот этак, видишь? — Андреа набросал сад, двор и дом.

— Высокие стены?

— Не выше восьми-десяти футов.

— Это неосмотрительно, — заметил Кадрусс.

— Во дворе апельсиновые деревья в кадках, лужайка и клумбы.

— И никаких капканов?

— Никаких.

— Конюшни?

— По обе стороны ворот, вот тут, видишь. — И Андреа продолжал свой чертёж.

— Покажи нижний этаж, — сказал Кадрусс.

— В нижнем этаже — столовая, две гостиные, бильярдная, лестница в вестибюле и маленькая чёрная лестница.

— Окна?

— Великолепные окна, до того красивые, до того большие, что, думаю, человек твоего роста мог бы пролезть в любую раму.

— На кой же чёрт им лестницы при таких окнах?

— Роскошь ни в чём себе не отказывает.

— А ставни?

— Есть, но ими никогда не пользуются. Этот граф Монте Кристо — большой чудак, он любит смотреть на небо даже по ночам.

— А где спит прислуга?

— О, у них свой особый дом. Представь себе миленький каретный сарай справа, где держат лестницы. Так вот, над этим сараем комнаты слуг, со звонками, проведёнными в разные покои.

— А, чёрт! Звонки, говоришь?

— Ты о чём?

— О, ни о чём! Я только говорю, что провести их стоит кучу денег, а какой от них прок, хотел бы я знать?

— Раньше на ночь во дворе спускали собаку, но её увезли в дом в Отейле, тот самый, куда ты наведывался, помнишь.

— Да.

— Не далее как вчера я ему говорю: «Вы неосторожны, господин граф; ведь когда вы уезжаете в Отейль и увозите с собою прислугу, дом остаётся без охраны». — «Ну, — говорит он, — и что с того?» — «А то, что в один прекрасный день вас обчистят». —

— И что он ответил?

— Он преспокойно сказал: «Что мне за дело, если и обчистят?»

— Андреа, есть у него, верно, секретер с пружиной.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, такой, что ловит вора в западню и играет мелодию. Мне рассказывали, будто на последней выставке были такие.

— У него просто-напросто секретер красного дерева, и ключ вечно в нём торчит.

— И его не обкрадывают?

— Нет; слуги все ему преданы.

— А в этом секретере должны бы водиться деньги?

— Может, и водятся. Никто не знает, что там.

— А где он стоит?

— В первом этаже.

— Начерти-ка мне план этого этажа, как ты сделал с нижним, дружок.

— Это проще простого. — Андреа взял перо. — В первом этаже, видишь ли, есть передняя и гостиная; направо от гостиной — библиотека и кабинет; налево — спальня и уборная. Знаменитый секретер стоит в уборной.

— А в уборной есть окно?

— Целых два — вот тут и вот тут. — Андреа набросал два окна в комнате, которая образовала на плане угол и выглядела небольшим квадратом, пристроенным к прямоугольнику спальни. Кадрусс задумался.

— И часто он ездит в Отейль? — прибавил он.

— Два-три раза в неделю. Вот завтра, например, он собирается провести там весь день и ночь.

— Ты в этом уверен?

— Он пригласил меня туда отобедать.

— Вот это жизнь, — сказал Кадрусс, — дом в городе и дом в деревне.

— Вот что значит быть богатым.

— И ты поедешь туда обедать?

— Наверное.

— А когда обедаешь там, то и ночуешь?

— Коли захочу; я там как дома.

Кадрусс поглядел на молодого человека, точно хотел вызнать самую сокровенную его правду. Но Андреа вынул из кармана портсигар, достал гаванскую сигару, спокойно закурил и принялся пускать дым.

— Когда тебе нужны твои тысяча двести франков? — спросил он у Кадрусса.

— Сейчас, если они при тебе. — Андреа вынул из кармана двадцать пять луидоров.

— Жёлтенькие? — сказал Кадрусс. — Нет, благодарю покорно.

— О, ты ими брезгуешь.

— Напротив, я их уважаю, но не возьму.

— Да ты их разменяешь, глупец; золото ведь ходит с надбавкой в пять су.

— Вот именно; а тот, кто их разменяет, выследит друга Кадрусса, схватит его за шиворот и потребует ответа, какие такие фермеры платят ему аренду золотом. Без глупостей, любезный; мне подавай серебро, кругляши с головой какого-нибудь короля. Пятифранковой монетой всякий может владеть.

— Но неужто ты думаешь, что я таскаю с собою пятьсот франков? Мне понадобился бы носильщик.

— Что ж, оставь их у своего привратника, ему можно довериться. Я за ними зайду.

— Сегодня?

— Нет, завтра; сегодня мне будет некогда.

— Что ж, завтра оставлю их, когда поеду в Отейль.

— Могу я на это рассчитывать?

— Разумеется.

— Ведь я на этом основании найму себе экономку.

— Ну, послушай, это всё? А? И ты больше не станешь меня мучить?

— Никогда.

Кадрусс сделался таким мрачным, что Андреа испугался, как бы ему не пришлось заметить эту перемену. Он удвоил веселость и беспечность.

— До чего же ты резв, — сказал Кадрусс. — Право, можно подумать, что ты уже вступил во владение своим состоянием.

— Нет, к несчастью; но вот когда я его получу…

— И что тогда?

— Тогда я вспомню старых друзей, уж это я тебе обещаю.

— Да, ведь память у тебя такая хорошая.

— Чего ты добиваешься? Похоже, ты решил меня общипать?

— Я? Что за мысль! Я, который собирается дать тебе ещё один добрый совет.

— Какой же?

— Оставь здесь тот бриллиант, что у тебя на пальце. Мы оба наживём неприятностей. Ты своей глупостью погубишь и себя, и меня.

— Как так? — спросил Андреа.

— Как? Ты надеваешь ливрею, рядишься слугою, а на пальце держишь бриллиант ценою в четыре, а то и в пять тысяч франков.

— Верно угадал.

— Я кое-что смыслю в бриллиантах; у меня они бывали.

— И правильно делаешь, что этим похваляешься, — сказал Андреа, который, вопреки опасениям Кадрусса, ничуть не рассердился на это новое вымогательство и спокойно отдал перстень. Кадрусс так пристально его разглядывал, что Андреа отлично понял: тот проверяет, все ли грани безупречны.

— Бриллиант поддельный, — сказал Кадрусс.

— Ну, теперь ты шутишь, — ответил Андреа.

— Не сердись, мы это проверим. — Кадрусс подошёл к окну, провёл камнем по стеклу и увидел, что тот его режет.

— Confiteor! — сказал Кадрусс, надевая бриллиант на мизинец. — Я ошибся; но эти жулики-ювелиры так ловко подделывают, что уже и грабить ювелирную лавку не стоит труда — вот и ещё одна отрасль промышленности парализована.

— Ты кончил? — спросил Андреа. — Хочешь ещё чего-нибудь? Не угодно ли тебе мой жилет или шляпу? Не стесняйся, коли уж начал.

— Нет; ты, в конце концов, славный малый; не стану тебя задерживать и постараюсь исцелиться от своего честолюбия.

— Только смотри, как бы с тобой не приключилось того же с бриллиантом, чего ты боялся с золотом.

— Я его не продам — не бойся.

— По крайней мере, не раньше послезавтра, — подумал молодой человек.

— Счастливый плут, — сказал Кадрусс. — Едешь к своим слугам, своим лошадям, своей карете и своей невесте!

— Да, — сказал Андреа.

— Что ж, надеюсь, ты преподнесёшь мне красивый свадебный подарок в тот день, когда женишься на мадемуазель Данглар.

— Я тебе уже говорил, что это выдумка, которую ты вбил себе в голову.

— Какое у неё состояние?

— Да говорю же тебе…

— Миллион?

Андреа пожал плечами.

— Пусть будет миллион, — сказал Кадрусс. — Всё равно я желаю тебе больше, чем ты когда-либо получишь.

— Спасибо, — сказал молодой человек.

— О, желаю от всего сердца! — прибавил Кадрусс со своим хриплым смехом. — Погоди, я тебя провожу.

— Не стоит труда.

— Нет, стоит.

— Почему?

— Потому что тут есть маленький секрет, предосторожность, которую я счёл не лишним принять: замок работы Юре и Фише, пересмотренный и усовершенствованный Гаспаром Кадруссом; я тебе смастерю такой же, когда ты сделаешься капиталистом.

— Спасибо, — сказал Андреа. — Предупрежу тебя за неделю.

Они расстались. Кадрусс оставался на площадке до тех пор, пока не увидел, как Андреа не только спустился с третьего этажа, но и пересёк двор. Тогда он поспешно вернулся, тщательно запер дверь и принялся изучать, точно искусный зодчий, план, оставленный ему Андреа.

— Милый Бенедетто, — сказал он, — думаю, он не огорчится, унаследовав своё состояние, и тот, кто приблизит день, когда он сможет запустить руку в свои пятьсот тысяч, окажется не худшим из его друзей.