Глава 66 из 117

Глава 66. Матримониальные планы

На следующий день после описанной сцены, в тот час, когда Дебрэ обыкновенно заезжал к госпоже Данглар по дороге в министерство, его двухместная карета так и не появилась. В это самое время, то есть около половины первого, госпожа Данглар велела заложить экипаж и уехала. Данглар, притаившись за занавеской, наблюдал этот отъезд, которого давно ждал. Он распорядился, чтобы ему доложили, как только госпожа Данглар вернётся; но к двум часам она всё ещё не появлялась. Тогда он приказал подать лошадей, отправился в Палату и записался для выступления против бюджета. С двенадцати до двух часов Данглар просидел у себя в кабинете, распечатывая депеши и с каждой минутой мрачнея всё сильнее, нагромождая цифру на цифру и принимая, среди прочих посетителей, майора Кавальканти, который, как всегда чопорный и пунктуальный, явился ровно в назначенный накануне час, чтобы завершить свои дела с банкиром.

Выйдя из Палаты, где он во время заседания выказал сильнейшее волнение и был язвительнее прежнего в нападках на министерство, Данглар снова сел в экипаж и велел кучеру ехать на Елисейские Поля, дом номер тридцать.

Монте Кристо был дома; но он оказался занят с кем-то и попросил Данглара подождать минуту в гостиной. Пока банкир дожидался в передней, дверь отворилась, и вошёл человек в одежде аббата, очевидно, знакомый с домом лучше, чем сам Данглар; вместо того чтобы ждать, он лишь поклонился, прошёл дальше во внутренние покои и скрылся.

Минуту спустя дверь, в которую вошёл священник, снова отворилась, и появился Монте Кристо.

— Простите меня, — сказал он, — дорогой барон, но один из моих друзей, аббат Бузони, которого вы, быть может, видели проходившим мимо, только что прибыл в Париж; я так давно его не видел, что не решился расстаться с ним раньше, и надеюсь, что это послужит достаточным оправданием тому, что я заставил вас ждать.

— Помилуйте, — сказал Данглар, — это я виноват; я выбрал неудачное время для визита и удалюсь.

— Нисколько; напротив, садитесь; но что с вами? У вас озабоченный вид; право, вы меня пугаете. Меланхолия у капиталиста, подобно появлению кометы, предвещает миру какое-то бедствие.

— Уже несколько дней мне не везёт, — сказал Данглар, — и я не слышу ничего, кроме дурных вестей.

— В самом деле? — сказал Монте Кристо. — Вы опять понесли потери на бирже?

— Нет; на несколько дней я, по крайней мере, в безопасности. Меня досадует лишь одно банкротство в Триесте.

— Вот как? Уж не Джакопо ли Манфреди?

— Он самый. Вообразите себе человека, который вёл со мной дела бог знает сколько времени, на сумму в восемьсот или девятьсот тысяч франков в год. Никогда ни ошибки, ни задержки — молодец, платил, как принц. И вот я оказался на миллион в кредите у него, а теперь мой любезный Джакопо Манфреди приостанавливает платежи!

— Неужели?

— Это неслыханная напасть. Я выставляю на него вексель на шестьсот тысяч франков — их возвращают неоплаченными, и, более того, у меня на руках подписанные им переводные векселя на четыреста тысяч франков, подлежащие оплате у его парижского корреспондента в конце этого месяца. Сегодня тридцатое. Я предъявляю их — но корреспондент мой исчез. Всё это, вкупе с моими испанскими делами, недурно завершило месяц.

— Так вы и в самом деле понесли убытки на этом испанском деле?

— Да; всего-навсего семьсот тысяч франков из моей кассы — не более!

— Как же вы, старый воробей, могли допустить такую оплошность?

— О, всё это по вине моей жены. Ей приснилось, будто дон Карлос вернулся в Испанию; она верит снам. Это, говорит она, магнетизм, и если ей что-то приснится, то непременно сбудется, уверяет она меня. По этой её убеждённости я позволяю ей играть на бирже, ведь у неё свой банкир и свой маклер; она сыграла и проиграла. Правда, играет она на свои деньги, а не на мои; но всё же вы понимаете, что, когда из кармана жены уходит семьсот тысяч франков, муж это в конце концов замечает. Да неужто вы об этом не слыхали? Ведь дело наделало страшного шума.

— Да, я слышал, что об этом говорили, но подробностей не знал, а к тому же нет человека несведущее меня в биржевых делах.

— Так вы не играете на бирже?

— Я? Да как бы я мог играть, когда мне и так довольно хлопот с управлением моими доходами? Мне пришлось бы, помимо управляющего, держать ещё конторщика и рассыльного. Но что до этих испанских дел, я думаю, баронесса не весь этот случай с доном Карлосом увидела во сне. Газеты ведь тоже что-то об этом писали, не так ли?

— Так вы верите газетам?

— Я? Нимало; только мне казалось, что честный «Мессаже» составляет исключение из общего правила и сообщает лишь телеграфные депеши.

— Вот это-то меня и озадачивает, — ответил Данглар, — известие о возвращении дона Карлоса как раз и было получено по телеграфу.

— Стало быть, — сказал Монте Кристо, — вы потеряли за этот месяц около миллиона семисот тысяч франков.

— Не около, а именно так; таков в точности мой убыток.

— Diable! — сочувственно сказал Монте Кристо. — Для состояния третьего разряда это тяжкий удар.

— Третьего разряда, — сказал Данглар не без смирения, — что вы под этим разумеете?

— Разумеется, — продолжал Монте Кристо, — я делю состояния на три разряда — на первый, второй и третий. Первоклассным я называю то, что составлено из богатств, находящихся у вас под рукой, как то: рудники, земли и фонды в таких государствах, как Франция, Австрия и Англия, при условии, что эти богатства и имущество составляют в общей сложности около ста миллионов; состояниями второго разряда я называю те, что нажиты мануфактурными предприятиями, акционерными компаниями, вице-королевствами и княжествами, приносящими не более полутора миллионов франков, а всё вместе образует капитал около пятидесяти миллионов; наконец, состояниями третьего разряда я называю те, что состоят из подвижного капитала, зависящего от чужой воли или от случайностей, которые может повлечь за собой банкротство или поколебать ложная телеграмма, — то есть банки, биржевую игру дня, словом, все операции, подверженные большим или меньшим превратностям, а всё вместе даёт действительный или мнимый капитал около пятнадцати миллионов. Полагаю, таково приблизительно ваше положение, не так ли?

— Чёрт возьми, именно так! — ответил Данглар.

— Стало быть, ещё полгода, подобные этому, довели бы дом третьего разряда до отчаяния.

— О, — сказал Данглар, страшно побледнев, — куда вас занесло!

— Вообразим себе семь таких месяцев, — продолжал Монте Кристо всё тем же тоном. — Скажите, приходило ли вам когда-нибудь в голову, что семью один миллион семьсот тысяч франков составляют почти двенадцать миллионов? Нет, не приходило; что ж, вы правы, ибо, предаваясь подобным размышлениям, вы никогда не стали бы рисковать своим основным капиталом, который для биржевого игрока то же, что кожа для цивилизованного человека. У нас есть одежды, одни роскошнее других, — это наш кредит; но, умирая, человек остаётся лишь при своей коже; точно так же, удаляясь от дел, вы окажетесь при одном только вашем действительном капитале, самое большее миллионов в пять или шесть, ибо состояния третьего разряда всегда составляют лишь четвёртую часть того, чем кажутся, подобно паровозу на железной дороге, размеры которого преувеличены окутывающими его дымом и паром. Так вот, из пяти или шести миллионов, составляющих ваш действительный капитал, вы только что потеряли почти два, что, разумеется, в той же мере уменьшает ваш кредит и мнимое состояние; продолжая моё сравнение, скажу, что кожа ваша была вскрыта кровопусканием, и, если повторить это раза три-четыре, оно повлечёт за собой смерть — так что будьте начеку, дорогой господин Данглар. Не нужно ли вам денег? Не желаете ли, чтобы я вам ссудил?

— Плохой же вы счётчик! — воскликнул Данглар, призвав на помощь всю свою философию и всё своё притворство. — В то самое время я нажил денег на удачных операциях. Потерю крови я возместил питанием. Я проиграл сражение в Испании, потерпел поражение в Триесте, но зато моя морская эскадра в Индии захватит несколько галеонов, а мои мексиканские рудокопы откроют какой-нибудь рудник.

— Прекрасно, прекрасно! Но рана остаётся и вскроется при первой же потере.

— Нет, ибо я пускаюсь лишь в верное дело, — ответил Данглар с видом шарлатана, расхваливающего самого себя. — Чтобы меня разорить, должны рухнуть в прах три правительства.

— Что ж, бывало и такое.

— Чтобы наступил голод!

— Вспомните семь тучных и семь тощих коров.

— Или чтобы море высохло, как во времена фараона, но даже и тогда мои суда обратились бы в караваны.

— Тем лучше. Поздравляю вас, дорогой господин Данглар, — сказал Монте Кристо. — Я вижу, что заблуждался и что вы принадлежите к разряду состояний второго класса.

— Полагаю, я вправе притязать на эту честь, — сказал Данглар с улыбкой, напомнившей Монте Кристо те болезненные луны, которые скверные живописцы так любят намалёвывать на своих картинах с руинами. — Но раз уж мы заговорили о делах, — прибавил Данглар, довольный, что нашёл повод переменить разговор, — скажите мне, как я должен поступить с господином Кавальканти.

— Дайте ему денег, если он вам рекомендован и рекомендация кажется вам надёжной.

— Превосходной; сегодня утром он явился ко мне с векселем на сорок тысяч франков, оплатой по предъявлении на вас, за подписью Бузони и возвращённым вами мне с вашей передаточной надписью, — разумеется, я тотчас отсчитал ему сорок банковых билетов.

Монте Кристо кивнул головой в знак согласия.

— Но это ещё не всё, — продолжал Данглар. — Он открыл в моём доме счёт для своего сына.

— Смею спросить, сколько он назначил молодому человеку?

— Пять тысяч франков в месяц.

— Шестьдесят тысяч франков в год. Так я и думал, что этот Кавальканти — скупец. Как молодому человеку прожить на пять тысяч франков в месяц?

— Но вы понимаете, что если молодому человеку понадобится ещё несколько тысяч...

— Не давайте; отец никогда вам их не вернёт. Вы не знаете этих заальпийских миллионеров; это отъявленные скряги. А кем они вам рекомендованы?

— О, домом Фенци, одним из лучших во Флоренции.

— Я не говорю, что вы что-нибудь потеряете, но всё же смотрите, держитесь условий договора.

— Разве вы не доверяете Кавальканти?

— Я? О, я бы дал десять миллионов под одну его подпись. Я говорил лишь в отношении тех состояний второго разряда, о которых мы только что упоминали.

— И при всём том как он неприхотлив! Я никогда не принял бы его ни за кого, кроме простого майора.

— И тем польстили бы ему, ибо, как вы верно заметили, манер у него никаких. В первый раз, как я его увидел, он показался мне старым поручиком, заплесневевшим под своими эполетами. Но все итальянцы таковы; они точно старые евреи, когда не блещут восточной роскошью.

— Молодой человек получше, — сказал Данглар.

— Да; немного нервозен, пожалуй, но в общем показался мне сносным. Я за него беспокоился.

— Отчего?

— Оттого что вы встретили его у меня как раз после того, как он, по их словам, впервые вступил в свет. Он путешествовал с весьма строгим наставником и прежде никогда не бывал в Париже.

— А ведь дворяне, кажется, женятся между собой, не так ли? — небрежно спросил Данглар. — Они любят соединять свои состояния.

— Так принято, разумеется; но Кавальканти — оригинал, который ничего не делает, как другие люди. Я не могу отделаться от мысли, что он привёз сына во Францию, чтобы выбрать ему жену.

— Вы так думаете?

— Я в этом уверен.

— И вы слышали, чтобы упоминали о его состоянии?

— Только о том и говорили; правда, одни утверждали, что он владеет миллионами, а другие — что у него нет ни гроша.

— А каково ваше мнение?

— Мне не следовало бы влиять на вас, ибо это лишь моё личное впечатление.

— Ну, и оно состоит в том...

— Моё мнение таково, что все эти старые подеста, эти древние кондотьеры — ибо Кавальканти командовали армиями и управляли провинциями, — моё мнение, повторяю, таково, что они зарыли свои миллионы по углам, тайну которых передавали лишь старшим сыновьям, а те поступали так же из поколения в поколение; и доказательством тому служит их жёлтый и сухой вид, точно у флоринов республики, которые, оттого что на них постоянно глядели, словно отразились в их лицах.

— Разумеется, — сказал Данглар, — и это подкрепляется ещё тем, что у них нет ни клочка земли.

— По крайней мере, весьма немного; я не знаю ни одного владения Кавальканти, кроме его дворца в Лукке.

— А, так у него есть дворец? — сказал Данглар, смеясь. — Что ж, это уже кое-что.

— Да; и мало того, он сдаёт его министру финансов, а сам живёт в скромном домишке. О, как я вам уже говорил, я думаю, что старик прижимист.

— Полноте, вы его не жалуете.

— Я едва его знаю; кажется, я видел его раза три в жизни; всё, что мне о нём известно, я знаю от Бузони и от него самого. Сегодня утром он говорил мне, что, устав держать своё имущество без движения в Италии, которая есть нация мёртвая, он желал бы найти способ — во Франции ли, в Англии ли — приумножить свои миллионы, но помните, что, хоть я и питаю к Бузони большое доверие, за это я не отвечаю.

— Не беда; примите мою благодарность за клиента, которого вы мне прислали. Это славное имя, чтобы вписать его в мои книги, и мой кассир весьма им возгордился, когда я объяснил ему, кто такие Кавальканти. Кстати, вот вопрос совсем простой: когда подобные люди женят своих сыновей, дают ли они за ними какое-нибудь состояние?

— О, это зависит от обстоятельств. Я знал одного итальянского князя, богатого, как золотой прииск, из одной из знатнейших фамилий Тосканы; когда сыновья женились по его воле, он давал им миллионы, а когда они шли против его желания, он выдавал им всего тридцать экю в месяц. Если Андреа женится сообразно взглядам отца, тот, быть может, даст ему один, два или три миллиона. Предположим, к примеру, что это будет дочь банкира — тогда он, чего доброго, войдёт долею в дело тестя своего сына; но, с другой стороны, если выбор ему не понравится, майор возьмёт ключ, запрёт свой сундук на два оборота, и любезному Андреа придётся жить, как живут сыновья парижских семейств, — тасуя карты да встряхивая кости.

— Ну, этот мальчишка отыщет себе какую-нибудь баварскую или перуанскую принцессу; ему подавай корону, Эльдорадо да Потоси.

— Нет; эти важные господа по ту сторону Альп нередко женятся на девицах из простых семей; подобно Юпитеру, они любят освежать породу. Но не желаете ли вы сами женить Андреа, любезный господин Данглар, что задаёте столько вопросов?

— Ma foi, — сказал Данглар, — спекуляция, полагаю, была бы недурна, а вы знаете, я человек спекуляций.

— Надеюсь, вы имеете в виду не мадемуазель Данглар? Ведь вы не пожелали бы, чтобы бедному Андреа перерезал горло Альбер?

— Альбер, — повторил Данглар, пожав плечами, — ну, ему, я думаю, до этого дела было бы мало.

— Но, кажется, он помолвлен с вашей дочерью?

— Что ж, мы с господином де Морсером толковали об этом браке, но госпожа де Морсер и Альбер…

— Уж не хотите ли вы сказать, что это была бы неудачная партия?

— По правде говоря, я полагаю, что мадемуазель Данглар стоит не меньше господина де Морсера.

— Состояние мадемуазель Данглар, без сомнения, будет велико, особенно если телеграф не станет впредь ошибаться.

— О, я разумею не одно её состояние; но скажите мне…

— Что?

— Отчего вы не пригласили господина и госпожу де Морсер к себе на обед?

— Я приглашал, но он извинился, сославшись на то, что госпоже де Морсер надобно ехать в Дьепп подышать морским воздухом.

— Да, да, — засмеялся Данглар, — это принесёт ей немалую пользу.

— Отчего же?

— Оттого что это тот самый воздух, каким она дышала в юности.

Монте Кристо не обратил внимания на это недоброе замечание.

— И всё же, если Альбер не так богат, как мадемуазель Данглар, — сказал граф, — вы должны признать, что у него прекрасное имя?

— Так-то оно так; но моё мне нравится не меньше.

— Разумеется; ваше имя пользуется известностью и делает честь тому титулу, которым его украсили; но вы слишком умны, чтобы не понимать, что, по предрассудку, слишком глубоко укоренившемуся, дабы его искоренить, знатность, восходящая к пяти столетиям, ценится выше той, что насчитывает всего двадцать лет.

— Вот именно поэтому, — сказал Данглар с улыбкой, которой силился придать язвительность, — я и предпочитаю господина Андреа Кавальканти господину Альберу де Морсеру.

— И всё же не думаю, чтобы Морсеры уступили Кавальканти?

— Морсеры!.. Постойте, любезный граф, — сказал Данглар, — вы ведь человек светский, не так ли?

— Полагаю, что да.

— И разбираетесь в геральдике?

— Немного.

— Что ж, взгляните на мой герб — он стоит побольше морсеровского.

— Отчего же?

— Оттого что хоть я и не барон по рождению, зато настоящее моё имя, по крайней мере, Данглар.

— Ну и что же из этого?

— А то, что его имя вовсе не Морсер.

— Как? Не Морсер?

— Ни в малейшей степени.

— Продолжайте.

— Меня сделали бароном, так что я и вправду барон; он же сам сделал себя графом, а потому вовсе никакой не граф.

— Не может быть!

— Послушайте, любезный граф; господин де Морсер был мне другом, или, вернее, знакомым, вот уже тридцать лет. Вы знаете, я извлёк из своего герба всё, что мог, однако никогда не забывал о своём происхождении.

— Свидетельство великого смирения или великой гордыни, — заметил Монте Кристо.

— Так вот, когда я был приказчиком, Морсер был простым рыбаком.

— И звался он тогда…

— Фернан.

— Просто Фернан?

— Фернан Мондего.

— Вы уверены?

— Pardieu! Я купил у него довольно рыбы, чтобы знать его имя.

— Отчего же вы вздумали отдать за него свою дочь?

— Оттого что Фернан и Данглар, оба выскочки, оба возведённые в дворянство, оба богачи, стоят примерно один другого — с той разницей, что о нём поговаривали кое-что такое, чего обо мне никогда не говорили.

— Что же?

— О, ничего!

— Ах да; то, что вы мне рассказываете, воскрешает в памяти нечто, связанное с именем Фернана Мондего. Я слышал это имя в Греции.

— В связи с делами Али-паши?

— Именно так.

— Вот в этом-то и загадка, — сказал Данглар. — Признаюсь, я отдал бы что угодно, лишь бы её разгадать.

— Это было бы весьма нетрудно, если бы вы очень того пожелали.

— Как так?

— У вас, вероятно, есть какой-нибудь корреспондент в Греции?

— Ещё бы.

— В Янине?

— Повсюду.

— Так вот, напишите вашему корреспонденту в Янине и спросите, какую роль сыграл в гибели Али-Тебелина некий француз по имени Фернан Мондего.

— Вы правы! — воскликнул Данглар, быстро поднимаясь. — Я напишу сегодня же.

— Так и сделайте.

— Непременно.

— И если вы узнаете что-либо весьма скандальное…

— Я сообщу об этом вам.

— Вы меня обяжете.

Данглар выбежал из комнаты и одним прыжком очутился в своём кабриолете.