Глава 61 из 117

Глава 61. Как садовнику избавиться от сонь, поедающих его

персики

Не в тот же вечер, как он обещал, а на следующее утро граф Монте Кристо выехал через заставу Анфер, взяв дорогу на Орлеан. Миновав селение Лина́ и не задержавшись у телеграфа, который взмахивал своими костлявыми руками, пока он проезжал мимо, граф достиг башни Монлери, стоящей, как всем известно, на самой высокой точке равнины того же имени. У подножия холма граф сошёл с лошади и начал подниматься по узенькой извилистой тропинке, шириною дюймов в восемнадцать; добравшись до вершины, он оказался остановлен живой изгородью, на которой красные и белые цветы уже сменились зелёными завязями плодов.

Монте Кристо стал искать вход в ограду и вскоре нашёл небольшую деревянную калитку, вращавшуюся на ивовых петлях и запертую при помощи гвоздя и бечёвки. Граф быстро разгадал этот механизм, калитка отворилась, и он очутился в маленьком садике, шагов двадцати в длину и двенадцати в ширину, ограниченном с одной стороны частью той изгороди, что заключала в себе хитроумное устройство, названное нами калиткой, а с другой — старой башней, увитой плющом и усеянной жёлтофиолью.

Никому, глядя на эту старую, обветренную, разубранную цветами башню (которую можно было бы уподобить пожилой даме, принарядившейся, чтобы принять внуков на именинном пиру), не пришло бы в голову, что она способна поведать странные вещи, если бы вдобавок к грозным ушам, которыми, по пословице, снабжены все стены, у неё был ещё и голос.

Сад пересекала дорожка из красного гравия, окаймлённая бордюром из густого самшита многолетнего роста, того тона и цвета, что порадовали бы сердце Делакруа, нашего современного Рубенса. Дорожка эта была проложена в виде цифры 8 и своими извивами превращала прогулку в шестьдесят футов в саду, имевшем всего двадцать.

Никогда ещё Флоре, свежей и улыбчивой богине садовников, не воздавали более чистого и более ревностного поклонения, нежели то, каким чтили её в этом крохотном закутке. И в самом деле, из двадцати розовых кустов, составлявших цветник, ни один не носил следа улитки, и нигде не было видно тлей, столь пагубных для растений, произрастающих на сырой почве. А между тем не потому, что сырость была изгнана из сада; земля, чёрная, как сажа, и густая листва деревьев выдавали её присутствие; к тому же, случись природной влаге иссякнуть, её тотчас можно было бы восполнить искусственными средствами, благодаря вкопанному в один из углов сада бассейну, на берегах которого расположились лягушка и жаба, всегда, надо думать по взаимной неприязни, державшиеся на двух противоположных краях водоёма. На дорожках нельзя было заметить ни единой травинки, на грядках — ни единого сорняка; ни одна знатная дама не выхаживала и не поливала свои герани, кактусы и рододендроны в фарфоровом жардиньерке с большим тщанием, чем этот доселе невидимый садовник расточал своему клочку земли.

Монте Кристо остановился, притворив калитку и накинув бечёвку на гвоздь, и огляделся.

— Телеграфист, — сказал он, — должен либо нанять садовника, либо со всей страстью предаться земледелию.

Внезапно он натолкнулся на что-то, притаившееся за тачкою, полной листьев; это что-то поднялось, издав возглас изумления, и Монте Кристо очутился лицом к лицу с человеком лет пятидесяти, срывавшим землянику, которую он раскладывал на виноградных листьях. Листьев у него было двенадцать и почти столько же ягод, и, вскочив так внезапно, он выронил их из рук.

— Собираете урожай, сударь? — сказал, улыбаясь, Монте Кристо.

— Простите, сударь, — отвечал человек, поднося руку к картузу, — я знаю, что мне полагается быть наверху, но я только что спустился.

— Не позволяйте мне вас ни в чём стеснять, друг мой, — сказал граф, — собирайте свою землянику, если, конечно, что-нибудь ещё осталось.

— У меня осталось десять, — сказал человек, — вот тут одиннадцать, а было двадцать одна, на пять больше, чем в прошлом году. Но я не удивляюсь; весна в этом году была тёплая, а землянике нужно тепло, сударь. Оттого вместо шестнадцати, что были у меня в прошлом году, в этом году, видите ли, целых одиннадцать уже сорвано — двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Ах, трёх не хватает, они были тут вчера вечером, сударь, — я уверен, что были, — я их считал. Не иначе как их стащил сын тётушки Симон; я видел, как он утром слонялся тут поблизости. Ах, негодный мальчишка, воровать в саду — он и не знает, куда это его может завести.

— Разумеется, это дурно, — сказал Монте Кристо, — но вам следовало бы принять в соображение молодость и жадность преступника.

— Само собой, — сказал садовник, — но от этого не менее досадно. Однако, сударь, ещё раз прошу прощения: быть может, вы начальник, а я вас тут задерживаю. — И он робко покосился на синий сюртук графа.

— Успокойтесь, друг мой, — сказал граф с той улыбкой, которую он по своей воле делал то грозной, то благосклонной и которая теперь выражала лишь самое доброе чувство, — я не инспектор, а путешественник, приведённый сюда любопытством, в коем он уже наполовину раскаивается, ибо заставляет вас терять время.

— Ах, время моё немногого стоит, — отвечал человек с грустной улыбкой. — Всё же оно принадлежит казне, и мне не следовало бы его тратить попусту; но, получив сигнал, что могу отдыхать час (тут он взглянул на солнечные часы, ибо в ограде Монлери было всё, вплоть до солнечных часов), и имея впереди десять минут, а земляника моя поспела, ведь днём позже… кстати, сударь, как вы думаете, соня её ест?

— Право, полагаю, что нет, — отвечал Монте Кристо, — соня — дурной сосед для нас, не употребляющих её в пищу заготовленной впрок, как это делали римляне.

— Как? Римляне её ели? — сказал садовник. — Ели соней?

— Я читал об этом у Петрония, — сказал граф.

— В самом деле? Вряд ли они вкусны, хоть и говорят: «жирный, как соня». Немудрено, что они жирные: спят весь день, а просыпаются только затем, чтобы всю ночь есть. Послушайте. В прошлом году у меня было четыре абрикоса — один они стащили, был у меня один нектарин, всего один, — так вот, сударь, они съели его наполовину, прямо на стене; чудесный был нектарин — я в жизни не едал лучшего.

— Вы его ели?

— То есть ту половину, что осталась, — вы понимаете; он был восхитителен, сударь. Ах, эти господа никогда не выбирают худших кусочков; совсем как сын тётушки Симон, который выбрал не самую скверную землянику. Но уж в этом году, — продолжал огородник, — я позабочусь, чтобы этого не случилось, хотя бы мне и пришлось просидеть всю ночь напролёт на страже, когда земляника поспеет.

Монте Кристо увидел достаточно. У всякого человека в сердце гнездится всепожирающая страсть, как у всякого плода — свой червь; страстью телеграфиста было садоводство. Граф принялся обрывать виноградные листья, заслонявшие гроздья от солнца, и покорил этим сердце садовника.

— Вы пришли сюда, сударь, поглядеть на телеграф? — сказал тот.

— Да, если это не противно правилам.

— О нет, — сказал садовник, — нисколько, ведь нет никакой опасности, чтобы кто-нибудь мог понять, что мы говорим.

— Мне рассказывали, — сказал граф, — что вы и сами не всегда понимаете сигналы, которые повторяете.

— Это правда, сударь, и это-то мне больше всего и нравится, — сказал человек, улыбаясь.

— Отчего же это вам больше всего нравится?

— Оттого, что тогда на мне нет никакой ответственности. Я тогда — машина, и ничего более, и покуда я работаю, большего с меня не спрашивают.

— Возможно ли, — сказал про себя Монте Кристо, — что я встретил человека, лишённого честолюбия? Это расстроило бы мои планы.

— Сударь, — сказал садовник, взглянув на солнечные часы, — десять минут почти истекли; мне надо возвращаться на пост. Не подниметесь ли вы со мной?

— Иду за вами.

Монте Кристо вошёл в башню, разделённую на три этажа. В нижнем хранились орудия — заступы, грабли, лейки, развешанные по стене; в этом и заключалась вся обстановка. Второй служил человеку условным жилищем, вернее — ночлегом; в нём было несколько убогих предметов домашнего обихода — кровать, стол, два стула, каменный кувшин — и кое-какие сухие травы, подвешенные к потолку, в которых граф узнал душистый горошек и семена которого хозяин берёг; он снабдил их надписями с таким тщанием, точно был главным ботаником в Ботаническом саду.

— Много ли нужно учиться, чтобы овладеть искусством телеграфа? — спросил Монте Кристо.

— Учение недолго; хлопотнее всего было служить сверхштатным.

— А каково жалованье?

— Тысяча франков, сударь.

— Это пустяки.

— Да, но зато мы, как вы видите, живём на казённой квартире.

Монте Кристо оглядел комнату. Они прошли на третий этаж; это была телеграфная. Монте Кристо поочерёдно осмотрел две железные рукоятки, которыми приводился в действие аппарат.

— Это весьма любопытно, — сказал он, — но, должно быть, очень тягостно на всю жизнь.

— Да. Поначалу у меня шея затекала оттого, что приходилось всё время глядеть на него, но через год я привык; а потом у нас есть часы отдыха и праздники.

— Праздники?

— Да.

— Когда же?

— Когда стоит туман.

— Ах да, конечно.

— Вот это для меня истинные праздники; я иду в сад, сажаю, подрезаю, подстригаю, целый день бью насекомых.

— Давно вы здесь?

— Десять лет, да пять сверхштатным — итого пятнадцать.

— Вам…

— Пятьдесят пять лет.

— Сколько же нужно прослужить, чтобы получить пенсию?

— О, сударь, двадцать пять лет.

— А велика ли пенсия?

— Сто экю.

— Бедное человечество! — пробормотал Монте Кристо.

— Что вы сказали, сударь? — спросил человек.

— Я говорил, что это весьма любопытно.

— Что именно?

— Всё, что вы мне показывали. И вы в самом деле не понимаете ни одного из этих сигналов?

— Ни единого.

— И никогда не пытались их понять?

— Никогда. Зачем бы мне?

— Но всё же есть сигналы, обращённые только к вам.

— Разумеется.

— И их вы понимаете?

— Они всегда одни и те же.

— И означают…

— «Ничего нового; у вас есть час»; либо «Завтра».

— Это довольно просто, — сказал граф. — Но глядите, не приходит ли в движение ваш корреспондент?

— Ах да; благодарю вас, сударь.

— И что же он говорит — что-нибудь вам понятное?

— Да; он спрашивает, готов ли я.

— А вы отвечаете?

— Тем же знаком, который в то же время сообщает моему правому корреспонденту, что я готов, а левому даёт знать, чтобы и он, в свою очередь, приготовился.

— Это весьма остроумно, — сказал граф.

— Вот увидите, — с гордостью сказал человек, — через пять минут он заговорит.

— Стало быть, у меня есть пять минут, — сказал про себя Монте Кристо, — этого мне больше чем достаточно. Любезнейший, позвольте задать вам вопрос?

— Какой, сударь?

— Вы любите садоводство?

— Страстно.

— И вам было бы приятно иметь вместо этой террасы в двадцать футов участок в два арпана?

— Сударь, я бы устроил из него земной рай.

— Вам плохо живётся на вашу тысячу франков?

— Довольно скверно; но всё же я живу.

— Да; но у вас жалкий садик.

— Правда, сад невелик.

— И к тому же, каков он ни есть, он полон сонь, которые всё поедают.

— Ах, это моя погибель.

— Скажите, случись вам иметь несчастье отвернуться в то время, когда ваш правый корреспондент передаёт…

— Я бы его не увидел.

— И что бы тогда произошло?

— Я не смог бы повторить сигналы.

— И что же?

— Не повторив их по нерадению, я был бы оштрафован.

— На сколько?

— На сто франков.

— Десятая часть вашего дохода — недурная работёнка.

— Ах! — сказал человек.

— С вами это когда-нибудь случалось? — спросил Монте Кристо.

— Однажды, сударь, когда я прививал розовый куст.

— Ну, а если бы вам вздумалось изменить сигнал и передать вместо него другой?

— А, это дело иное; меня бы прогнали и я лишился бы пенсии.

— Трёхсот франков?

— Ста экю, да, сударь; так что, видите сами, я вряд ли пойду на что-либо подобное.

— Даже ради пятнадцатилетнего жалованья? Полно, над этим стоит поразмыслить.

— Ради пятнадцати тысяч франков?

— Да.

— Сударь, вы меня пугаете.

— Пустое.

— Сударь, вы меня искушаете?

— Именно так; пятнадцать тысяч франков, вы понимаете?

— Сударь, дайте мне взглянуть на моего правого корреспондента.

— Напротив, не смотрите на него, а смотрите вот на это.

— Что это?

— Как? Вы не знаете этих бумажек?

— Банковые билеты!

— Вот именно; их тут пятнадцать.

— А чьи они?

— Ваши, если вам угодно.

— Мои? — воскликнул человек, чуть не задохнувшись.

— Да; ваши — ваша собственность.

— Сударь, мой правый корреспондент сигналит.

— Пусть себе сигналит.

— Сударь, вы меня отвлекли; меня оштрафуют.

— Это обойдётся вам в сто франков; видите, в ваших же интересах взять мои билеты.

— Сударь, мой правый корреспондент удваивает сигналы; он теряет терпение.

— Пускай — берите вот это. — И граф вложил пачку в руки человека. — Но это ещё не всё, — сказал он. — На пятнадцать тысяч франков вам не прожить.

— У меня всё же останется место.

— Нет, вы его лишитесь, ибо вы сейчас измените депешу вашего корреспондента.

— О сударь, что вы мне предлагаете?

— Шутку.

— Сударь, разве что вы меня принудите…

— Полагаю, что смогу принудить вас как нельзя лучше. — И Монте Кристо вынул из кармана другую пачку. — Вот ещё десять тысяч франков, — сказал он, — вместе с пятнадцатью тысячами, что уже у вас в кармане, они составят двадцать пять тысяч. На пять тысяч вы купите миленький домик с двумя арпанами земли; остальные двадцать тысяч принесут вам тысячу франков в год.

— Сад с двумя арпанами земли!

— И тысяча франков в год.

— О небо!

— Полно, берите их. — И Монте Кристо силой втиснул билеты ему в руку.

— Что я должен сделать?

— Ничего особенно трудного.

— Но что же именно?

— Повторить вот эти знаки. — Монте Кристо достал из кармана бумагу, на которой были начертаны три знака с номерами, указывавшими порядок, в каком их надлежало передать.

— Вот видите, это займёт немного времени.

— Да; но…

— Сделайте это — и у вас будут нектарины и всё прочее.

Выстрел попал в цель; багровый, точно в горячке, с крупными каплями пота, катившимися по лбу, человек передал, один за другим, три знака, данные графом, невзирая на отчаянные корчи правого корреспондента, который, не понимая перемены, начал думать, что садовник сошёл с ума. Что до левого, то он добросовестно повторил те же сигналы, которые в конце концов дошли до министра внутренних дел.

— Теперь вы богаты, — сказал Монте Кристо.

— Да, — отвечал человек, — но какой ценой!

— Послушайте, друг мой, — сказал Монте Кристо. — Я не хочу навлекать на вас угрызения совести; поверьте же мне, когда я клянусь вам, что вы никому не причинили зла, а, напротив, облагодетельствовали человечество.

Человек глядел на билеты, ощупывал их, пересчитывал, бледнел, потом краснел, потом кинулся в свою комнату выпить стакан воды, но не успел добраться до кувшина и упал без чувств посреди своих сухих трав. Через пять минут после того, как новая депеша дошла до министра, Дебрэ велел заложить лошадей и покатил к дому Данглара.

— Есть ли у вашего мужа испанские бумаги? — спросил он у баронессы.

— Ещё бы! Их у него на шесть миллионов.

— Пусть он продаст их за любую цену.

— Отчего?

— Оттого что дон Карлос бежал из Буржа и вернулся в Испанию.

— Откуда вы знаете? — Дебрэ пожал плечами.

— Вот ещё, спрашивать, откуда я узнаю новости, — сказал он.

Баронесса не заставила повторять; она бросилась к мужу, а тот немедля поспешил к своему маклеру и приказал ему продавать по любой цене. Когда увидели, что Данглар продаёт, испанские фонды тотчас упали. Данглар потерял пятьсот тысяч франков, но зато избавился от всех своих испанских бумаг. В тот же вечер в «Вестнике» можно было прочесть следующее:

«[По телеграфу.] Король дон Карлос, обманув бдительность своих стражей в Бурже, вернулся в Испанию через каталонскую границу. Барселона восстала в его пользу».

Весь тот вечер только и было разговоров, что о прозорливости Данглара, продавшего свои бумаги, да о везении биржевика, который при таком ударе потерял всего пятьсот тысяч франков. Те же, кто сохранил свои бумаги или скупил Дангларовы, почли себя разорёнными и провели прескверную ночь. На следующее утро в «Мониторе» стояло следующее:

«Совершенно безосновательно вчерашний „Вестник“ сообщил о бегстве дона Карлоса и о восстании в Барселоне. Король (дон Карлос) не покидал Буржа, и на полуострове царит глубочайший мир. Причиной этой ошибки послужил телеграфный сигнал, неверно истолкованный из-за тумана».

Фонды поднялись на один процент выше того, что было до их падения. Это, считая его потери и то, чего он не успел выгадать, составило для Данглара разницу в миллион.

— Отлично, — сказал Монте Кристо Моррелю, который был у него, когда пришла весть о странном повороте судьбы, жертвою которого стал Данглар, — я только что за двадцать пять тысяч франков сделал открытие, за которое заплатил бы и сто тысяч.

— Что же вы открыли? — спросил Моррель.

— Я только что открыл, как садовнику избавиться от сонь, поедающих его персики.