Глава 53 из 117

Глава 53. Роберт-Дьявол

Предлог поездки в оперу выглядел тем более правдоподобным, что как раз в этот вечер в Королевской академии музыки давали нечто из ряда вон выходящее. Левассер, долго болевший, вновь появлялся на сцене в роли Бертрама, и, как всегда, объявление о самом прославленном творении любимого композитора нынешнего дня привлекло блестящую и модную публику. Морсер, подобно большинству молодых людей знатных и состоятельных, имел собственное кресло в партере и мог быть уверен, что для него всегда найдётся место по меньшей мере в дюжине главных лож, занятых его знакомыми; более того, он пользовался правом входа в общую ложу. Шато-Рено арендовал кресло рядом с его собственным, а Бошан, как журналист, имел неограниченный доступ во все уголки театра. Случилось так, что в этот вечер министерская ложа была отдана в распоряжение Люсьена Дебрэ, который предложил её графу де Морсеру; тот, отвергнутый Мерседес, переслал её Данглару, намекнув, что, возможно, окажет себе честь присоединиться к баронессе и её дочери в течение вечера, если они согласятся принять означенную ложу. Дамы приняли предложение с таким удовольствием, что и мысли о отказе быть не могло. Ни для кого дар бесплатной оперной ложи не бывает столь желанен, как для богатого миллионера, который всё ещё лелеет бережливость, похваляясь при этом, что носит в жилетном кармане королевский выкуп.

Данглар, однако, воспротивился тому, чтобы показываться в министерской ложе, заявив, что его политические убеждения и парламентское положение члена оппозиции не позволяют ему так компрометировать себя; посему баронесса отправила записку Люсьену Дебрэ, прося его заехать за ними, ибо ехать в оперу одной с Эжени было ей решительно невозможно.

Нечего и говорить, что появление двух женщин без провожатого истолковали бы весьма неблагоприятно, тогда как присутствие третьего лица — признанного любовника матери — позволяло мадемуазель Данглар бросить вызов злоречию и недоброжелательству. Свет приходится принимать таким, каков он есть.

Занавес поднялся, как обыкновенно, при почти пустом зале, ибо одна из нелепостей парижской моды состоит в том, чтобы никогда не являться в оперу прежде начала спектакля, так что первый акт обыкновенно играется, не привлекая ни малейшего внимания: та часть публики, что уже собралась, слишком занята разглядыванием вновь прибывающих, и не слышно ничего, кроме стука отворяемых и затворяемых дверей да гула разговоров.

— Право же, — сказал Альбер, когда отворилась дверь одной из лож первого яруса, — это, должно быть, графиня Г...

— А кто такая графиня Г...? — осведомился Шато-Рено.

— Что за вопрос! Знаете, барон, у меня большое желание затеять с вами ссору за одно то, что вы его задали; будто весь свет не знает, кто такая графиня Г...

— Ах да, конечно, — отвечал Шато-Рено, — прелестная венецианка, не так ли?

— Она самая. — В эту минуту графиня заметила Альбера и с улыбкой ответила на его поклон.

— Вы, стало быть, с нею знакомы? — спросил Шато-Рено.

— Меня представил ей Франц в Риме, — отвечал Альбер.

— Так не окажете ли вы мне в Париже ту же услугу, какую Франц оказал вам в Риме?

— С удовольствием.

Из зала раздался крик: «Тише!» Это изъявление публикой своего желания послушать музыку не произвело ни малейшего впечатления на молодых людей, продолжавших беседу.

— Графиня была на скачках на Марсовом поле, — сказал Шато-Рено.

— Сегодня?

— Да.

— Господи, я совсем забыл про скачки. Вы ставили?

— О, сущую безделицу — пятьдесят луидоров.

— И кто же выиграл?

— «Наутилус». Я на него и ставил.

— Но ведь заездов было три, не правда ли?

— Да; был приз, назначенный Жокей-клубом — золотой кубок, знаете ли, — и с этим заездом приключилось нечто весьма примечательное.

— Что же именно?

— Да тише вы! — снова вмешался кто-то из публики.

— А то, что выиграли лошадь и наездник, совершенно неведомые на ипподроме.

— Возможно ли?

— Верно как день. Дело в том, что никто и не приметил лошади, записанной под именем «Вампа», и жокея по прозвищу «Иов», как вдруг в последнюю минуту у стартового столба явился великолепный чалый под жокеем ростом не больше вашего кулака. Пришлось насыпать бедняге в карманы фунтов двадцать дроби, чтобы дотянуть его до нужного веса; но и при всём том он опередил «Ариэля» и «Барбара», против которых бежал, по меньшей мере на три корпуса.

— И так и не выяснилось, кому принадлежат лошадь и жокей?

— Нет.

— Вы говорите, лошадь была записана под именем «Вампа»?

— Именно так её и звали.

— В таком случае, — отвечал Альбер, — я осведомлён лучше вас и знаю, кто владелец этой лошади.

— Да замолчите же вы там! — прокричал партер в один голос. И на сей раз тон и манера, с какими прозвучал этот приказ, выдавали такую нарастающую враждебность, что молодые люди впервые поняли, что повеление обращено именно к ним. Неспешно обернувшись, они хладнокровно оглядели окружавшие их лица, словно требуя, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность за то, что они сочли непомерной дерзостью; но так как никто не откликнулся на вызов, приятели вновь повернулись к сцене и сделали вид, будто поглощены представлением. В эту минуту дверь министерской ложи отворилась, и вошла госпожа Данглар в сопровождении дочери, которых предупредительно провожал к их местам Люсьен Дебрэ.

— Ага, — сказал Шато-Рено, — вот и ваши знакомые, виконт! Куда это вы смотрите? Разве вы не видите, что вас пытаются поймать взглядом?

Альбер обернулся как раз вовремя, чтобы принять любезный взмах веера от баронессы; что до мадемуазель Эжени, то она едва снисходила до того, чтобы тратить взгляды своих больших чёрных глаз даже на происходящее на сцене.

— Вот что я вам скажу, любезный друг, — заметил Шато-Рено, — я не могу взять в толк, что за возражения могут у вас быть против мадемуазель Данглар, — я хочу сказать, помимо недостатка родословной и несколько низшего звания, до которых, впрочем, вам, по-моему, дела мало. Так вот, оставляя всё это в стороне, скажу, что она чертовски хороша!

— Красива, спору нет, — отвечал Альбер, — но не в моём вкусе; сознаюсь, меня влечёт к чему-то более мягкому, нежному и женственному.

— Ну что ж, — воскликнул Шато-Рено, который, перешагнув свою тридцатую весну, полагал себя вправе принимать этакий отеческий тон с более молодым другом, — вам, молодым людям, вечно всё не так; чего же вам ещё надобно? Родители выбрали вам невесту, изваянную по образцу Дианы-охотницы, а вы всё недовольны.

— Именно это сходство меня и пугает; я предпочёл бы что-нибудь в духе Венеры Милосской или Капуанской; а эта Диана, обожающая охоту и вечно окружённая своими нимфами, внушает мне некоторый страх, как бы она однажды не обрекла меня на участь Актеона.

И в самом деле, довольно было одного взгляда на мадемуазель Данглар, чтобы понять всю справедливость замечания Морсера. Она была красива, но красотою слишком резкой и определённой, чтобы угодить взыскательному вкусу; волосы её были чёрными как вороново крыло, но их природная волнистость казалась несколько непокорной; глаза, того же цвета, что и волосы, были осенены прекрасно очерченными бровями, чей главный изъян, однако, состоял в почти постоянной хмурости, а всё её лицо носило то выражение твёрдости и решимости, столь мало согласное с нежными свойствами её пола; нос был именно таким, какой ваятель избрал бы для изваяния Юноны. Рот, который можно было бы упрекнуть за чрезмерную величину, обнажал зубы жемчужной белизны, ещё более заметной от яркого кармина её губ, живо оттенявшихся на фоне её от природы бледного лица. Но что окончательно довершало этот почти мужественный облик, столь мало пришедшийся Морсеру по вкусу, — так это тёмная родинка, куда более крупная, нежели обыкновенно бывают эти прихоти природы, расположенная как раз в углу рта; и она лишь усиливала то выражение самоуверенности, что отличало её лицо.

Всё остальное в облике мадемуазель Эжени было в совершенном согласии с только что описанной головою; она и впрямь напоминала Диану, как заметил Шато-Рено, но осанка её была ещё надменнее и решительнее.

Что до её познаний, то единственный упрёк, какой можно было им сделать, был тот же, какой взыскательный знаток мог бы предъявить её красоте: что они несколько чересчур учёны и мужественны для столь юной особы. Она в совершенстве владела языками, была первоклассной художницей, писала стихи и сочиняла музыку; последнему занятию она объявляла себя всецело преданной, отдаваясь ему с неутомимым упорством при содействии школьной подруги — молодой девушки без состояния, чей талант обещал развиться в замечательные певческие способности. Ходили слухи, что она была предметом почти отеческого внимания одного из первых композиторов той поры, побуждавшего её не жалеть трудов на развитие голоса, который в дальнейшем мог бы стать источником богатства и независимости. Но этот совет окончательно утвердил мадемуазель Данглар в решении никогда не компрометировать себя, показываясь на людях с той, кому предстояла жизнь на сцене; и, следуя этому правилу, дочь банкира, хотя и вполне охотно позволяла мадемуазель Луизе д'Армильи (так звали юную виртуозку) упражняться вместе с нею днём, особенно заботилась о том, чтобы не показываться в её обществе. И всё же, хотя Луизу и не принимали в особняке Данглара как признанного друга дома, обходились с нею куда ласковее и внимательнее, нежели обыкновенно бывает с гувернанткой.

Занавес опустился почти сразу после того, как госпожа Данглар вошла в свою ложу, оркестр покинул своё место на положенный между актами получасовой перерыв, и публика получила свободу прогуливаться по фойе и кулуарам либо наносить и принимать визиты в своих ложах.

Морсер и Шато-Рено одними из первых воспользовались этим дозволением. На мгновение госпоже Данглар подумалось, что эта поспешность молодого виконта происходит от его нетерпения присоединиться к их обществу, и она шёпотом поделилась с дочерью надеждой, что Альбер спешит засвидетельствовать им своё почтение. Мадемуазель Эжени, однако, лишь ответила несогласным движением головы, а затем с холодной улыбкой обратила внимание матери на противоположную ложу первого яруса, где сидела графиня Г... и где как раз появился Морсер.

— Итак, мы снова встретились, мой дорожный друг? — воскликнула графиня, протягивая ему руку со всею теплотою и сердечностью старой знакомой. — Право же, с вашей стороны было очень мило так скоро меня узнать, а ещё более — почтить меня первым своим визитом.

— Уверяю вас, — отвечал Альбер, — что, знай я о вашем приезде в Париж и о вашем адресе, я засвидетельствовал бы вам своё почтение куда раньше. Позвольте представить вам моего друга, барона де Шато-Рено, одного из немногих истинных дворян, каких ещё можно сыскать во Франции, и от которого я только что узнал, что вчера вы были зрительницей скачек на Марсовом поле.

Шато-Рено поклонился графине.

— Так вы были на скачках, барон? — с живостью осведомилась графиня.

— Да, сударыня.

— В таком случае, — продолжала госпожа Г... с немалым воодушевлением, — вы, вероятно, можете сказать мне, кто выиграл приз Жокей-клуба?

— К сожалению, не могу, — отвечал барон, — я как раз задавал тот же вопрос Альберу.

— Вам так уж хочется это знать, графиня? — спросил Альбер.

— Что знать?

— Имя владельца лошади-победительницы?

— Чрезвычайно; вообразите только — но скажите же мне, виконт, вправду ли вы его знаете или нет?

— Прошу прощения, сударыня, но вы, кажется, собирались что-то рассказать? Вы сказали: «вообразите только», — и запнулись. Продолжайте же, умоляю.

— Ну хорошо, слушайте. Надобно вам сказать, что я так пленилась великолепным чалым конём и его изящным маленьким наездником, столь со вкусом одетым в розовую атласную куртку и такую же шапочку, что не могла удержаться и молилась об их победе так же горячо, как если бы на кону стояла половина моего состояния; а когда я увидела, как они опередили всех прочих и с такою удалью пришли к финишному столбу, я, право же, захлопала в ладоши от радости. Вообразите же моё изумление, когда, воротясь домой, я первым делом столкнулась на лестнице с тем самым жокеем в розовой куртке! Я заключила, что по какой-то странной случайности владелец лошади-победительницы, должно быть, живёт в той же гостинице, что и я; но, войдя в свои покои, я увидела тот самый золотой кубок, присуждённый в награду неведомым коню и всаднику. Внутри кубка лежал клочок бумаги, на котором были начертаны следующие слова: «От лорда Рутвена графине Г...».

— Именно так; я в этом не сомневался, — сказал Морсер.

— В чём не сомневались?

— В том, что владелец лошади — сам лорд Рутвен.

— О каком лорде Рутвене вы говорите?

— Да о нашем лорде Рутвене — о вампире из театра Арджентина!

— Возможно ли? — воскликнула графиня. — Так он здесь, в Париже?

— Разумеется, — отчего бы и нет?

— И вы бываете у него? Встречаете его у себя дома и в свете?

— Уверяю вас, он мой ближайший друг, да и господин де Шато-Рено тоже имеет честь быть с ним знакомым.

— Но отчего вы так уверены, что именно он выиграл приз Жокей-клуба?

— Разве лошадь-победительница не была записана под именем «Вампа»?

— Ну и что же?

— Как, разве вы не помните имени того знаменитого разбойника, у которого я был в плену?

— О да.

— И из чьих рук граф вырвал меня столь чудесным образом?

— Ну конечно, теперь я всё вспомнила.

— Он называл себя Вампа. Так что нетрудно понять, откуда граф взял это имя.

— Но какая же причина побудила его прислать кубок именно мне?

— Во-первых, оттого что я много рассказывал ему о вас, как вы можете себе представить; а во-вторых, оттого что ему было приятно видеть, как его соотечественница принимает такое живое участие в его успехе.

— Надеюсь и уповаю, что вы не пересказали графу всех тех глупостей, какие мы, бывало, отпускали на его счёт?

— Не поручусь под присягой, что не пересказал. К тому же, раз он преподносит вам кубок под именем лорда Рутвена…

— О, но это же ужасно! Стало быть, этот человек затаил на меня страшную злобу.

— Разве его поступок похож на поступок врага?

— Нет, разумеется, нет.

— Ну так вот…

— Значит, он в Париже?

— Да.

— И какое же впечатление он производит?

— Что ж, — сказал Альбер, — о нём говорили целую неделю; потом состоялась коронация английской королевы, а следом пропали бриллианты мадемуазель Марс, — вот люди и заговорили о другом.

— Друг мой, — вмешался Шато-Рено, — граф ведь ваш приятель, оттого вы и обходитесь с ним так небрежно. Не верьте тому, что говорит вам Альбер, графиня; отнюдь не заглох тот шум, какой поднялся в парижских кругах при появлении графа Монте-Кристо, — напротив, беру на себя смелость заявить, что он не утихает и поныне. Первым его поразительным деянием, едва он оказался среди нас, было то, что он подарил госпоже Данглар пару лошадей ценою в тридцать две тысячи франков; вторым — почти чудесное спасение жизни госпожи де Вильфор; теперь же, как видно, он унёс приз, присуждённый Жокей-клубом. А потому я утверждаю, вопреки Морсеру, что граф не только служит предметом всеобщего любопытства в настоящую минуту, но и будет служить им ещё целый месяц, если ему угодно и впредь являть ту эксцентричность поведения, которая, впрочем, быть может, для него самый обыкновенный образ жизни.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Морсер. — Но кстати, кто это в ложе русского посла?

— В какой ложе? — спросила графиня.

— В той, что между колоннами первого яруса, — её, кажется, отделали заново.

— Заметили вы кого-нибудь в течение первого акта? — спросил Шато-Рено.

— Где?

— В той ложе.

— Нет, — ответила графиня, — во время первого акта она, несомненно, пустовала. — Затем, возвращаясь к прежнему разговору, она прибавила: — Так вы и вправду думаете, что приз выиграл ваш таинственный граф Монте-Кристо?

— Я в этом уверен.

— И что это он потом прислал мне кубок?

— Вне всякого сомнения.

— Но ведь я с ним незнакома, — сказала графиня. — Я почти решилась вернуть его.

— Умоляю вас, не делайте этого; он лишь пришлёт вам другой, изваянный из великолепного сапфира или выточенный из огромного рубина. Такова его манера, и приходится принимать его таким, каков он есть.

В эту минуту раздался звонок, возвещавший, что занавес вот-вот поднимется для второго акта. Альбер встал, чтобы вернуться на своё место.

— Увижу ли я вас ещё? — спросила графиня.

— По окончании следующего акта, с вашего позволения, я приду узнать, не могу ли быть вам чем-нибудь полезен в Париже.

— Извольте запомнить, — сказала графиня, — что живу я теперь на улице Риволи, дом двадцать два, и что по субботним вечерам я принимаю друзей. Итак, вы оба предупреждены.

Молодые люди поклонились и покинули ложу. Дойдя до своих кресел, они увидели, что весь партер поднялся на ноги и все взоры устремлены к ложе, прежде принадлежавшей русскому послу. В неё только что вошёл мужчина лет тридцати пяти — сорока, одетый в глубокий траур, а с ним молодая женщина в восточном наряде. Дама была необычайно хороша собою, а роскошное великолепие её убора приковывало к ней все взгляды.

— Смотрите-ка, — сказал Альбер, — да ведь это Монте-Кристо со своей гречанкой!

Незнакомцы и в самом деле были не кто иные, как граф и Гайде. Через несколько мгновений девушка привлекла к себе внимание всего зала, и даже те, кто сидел в ложах, подались вперёд, чтобы разглядеть её великолепные бриллианты.

Второй акт прошёл под непрерывный гул голосов — глухой шёпот, свидетельствовавший о том, что случилось нечто важное и всех занимающее; все взоры, все помыслы были устремлены к молодой прекрасной женщине, чьё пышное одеяние и блистательные драгоценности являли собою зрелище самое необычайное.

На сей раз недвусмысленный знак госпожи Данглар дал понять Альберу, что она желает видеть его в своей ложе, едва опустится занавес после второго акта, и ни учтивость, ни хороший вкус Морсера не позволили ему пренебречь приглашением, столь ясно выраженным. По окончании акта он потому и направился к баронессе.

Поклонившись обеим дамам, он протянул руку Дебрэ. Баронесса приняла его самым любезным образом, тогда как Эжени встретила его с обычной своей холодностью.

— Дорогой мой, — сказал Дебрэ, — вы явились как нельзя более кстати. Вот госпожа Данглар осыпает меня вопросами о графе; она настаивает, чтобы я поведал ей о его происхождении, воспитании и родословной, откуда он явился и куда держит путь. Не будучи учеником Калиостро, я оказался вовсе не в силах это сделать; и, чтобы выпутаться из затруднения, я сказал: «Спросите у Морсера; вся история его возлюбленного Монте-Кристо у него как на ладони», — после чего баронесса и выразила желание вас видеть.

— Не правда ли, почти невероятно, — сказала госпожа Данглар, — чтобы человек, располагающий по меньшей мере полумиллионом на тайные нужды, имел столь скудные сведения?

— Позвольте вас уверить, сударыня, — сказал Люсьен, — что, будь у меня и вправду в распоряжении названная вами сумма, я употребил бы её с большей пользой, нежели хлопотать о подробностях касательно графа Монте-Кристо, всё достоинство которого в моих глазах состоит лишь в том, что он вдвое богаче набоба. Однако я передал это дело Морсеру, так что уж будьте любезны уладить его с ним, как вам будет угодно; что до меня, то мне нет ни малейшего дела ни до графа, ни до его таинственных затей.

— Я совершенно уверена, что никакой набоб не прислал бы мне пары лошадей ценою в тридцать две тысячи франков, с четырьмя бриллиантами на головах, каждый по пять тысяч франков.

— У него, кажется, помешательство на бриллиантах, — сказал, улыбаясь, Морсер, — и я готов поверить, что он, подобно Потёмкину, набивает ими карманы, чтобы рассыпать их по дороге, как Мальчик-с-пальчик рассыпал свои камешки.

— Быть может, он открыл какие-нибудь рудники, — сказала госпожа Данглар. — Вы, полагаю, знаете, что ему открыт неограниченный кредит в банкирском доме барона?

— Мне это не было известно, — ответил Альбер, — но охотно верю.

— И более того, он объявил господину Данглару о своём намерении пробыть в Париже лишь год, за который он предполагает истратить шесть миллионов.

— Не иначе как это персидский шах, путешествующий инкогнито.

— А заметили ли вы, господин Люсьен, необычайную красоту этой молодой женщины? — осведомилась Эжени.

— Право, никогда ещё не встречал я женщины, столь готовой воздать должное прелестям другой, как вы, — отвечал Люсьен, поднося к глазу лорнет. — Прелестное создание, клянусь честью! — таков был его приговор.

— Кто эта молодая особа, господин де Морсер? — спросила Эжени. — Известно ли это кому-нибудь?

— Мадемуазель, — сказал Альбер, отвечая на этот прямой вопрос, — об этом предмете я могу сообщить вам сведения самые точные, равно как и о большинстве обстоятельств, касающихся той таинственной особы, о которой мы сейчас беседуем: молодая женщина — гречанка.

— Это я и по наряду её угадала бы; если вы знаете лишь это, то любой здесь осведомлён не хуже вашего.

— Мне крайне прискорбно, что вы находите меня столь несведущим чичероне, — ответил Морсер, — но, к сожалению, вынужден сознаться, что более мне сообщить нечего; впрочем, постойте, одно я всё же знаю, а именно, что она музыкантша, ибо однажды, когда мне случилось завтракать у графа, я услыхал звуки гузлы, и невозможно, чтобы к ней прикасались чьи-либо иные пальцы, кроме её собственных.

— Так, стало быть, ваш граф принимает у себя гостей? — спросила госпожа Данглар.

— И ещё как принимает, самым щедрым образом, смею вас уверить.

— Надо будет уговорить господина Данглара пригласить его на бал, или на обед, или ещё на что-нибудь в этом роде, чтобы он был вынужден в ответ позвать и нас.

— Как, — сказал, смеясь, Дебрэ, — неужели вы и вправду отправились бы к нему в дом?

— Отчего же нет? Мой муж мог бы меня сопровождать.

— Но известно ли вам, что этот таинственный граф — холостяк?

— У вас достаточно доказательств противного, стоит лишь взглянуть напротив, — сказала баронесса, со смехом указывая на прекрасную гречанку.

— Нет, нет! — воскликнул Дебрэ. — Эта девушка вовсе не жена ему: он сам говорил нам, что она его невольница. Разве вы не помните, Морсер, как он сказал нам об этом у вас за завтраком?

— Ну что ж, — сказала баронесса, — если она и невольница, то у неё все повадки и осанка принцессы.

— Из «Тысячи и одной ночи».

— Как вам угодно; но скажите мне, милый Люсьен, что же составляет принцессу? Да бриллианты, — а ими она осыпана с головы до ног.

— На мой взгляд, она перегружена ими, — заметила Эжени. — Она выглядела бы куда лучше, надень она их поменьше, и мы могли бы тогда любоваться её точёной шеей и запястьями.

— Смотрите, как выдаёт себя художница! — воскликнула госпожа Данглар. — Бедная моя Эжени, вам следует скрывать свою страсть к изящным искусствам.

— Я преклоняюсь перед всем прекрасным, — возразила девушка.

— А что вы думаете о графе? — осведомился Дебрэ. — Он, по моим понятиям о красоте, вовсе недурён собою.

— Граф, — повторила Эжени, словно ей и в голову не приходило раньше на него взглянуть. — Граф?.. О, он так пугающе бледен.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Морсер, — и разгадку этой самой бледности нам как раз и хочется найти. Графиня Г. утверждает, что он вампир.

— Так графиня Г. воротилась в Париж? — осведомилась баронесса.

— Это она, мама? — спросила Эжени. — Почти прямо напротив нас, с этими роскошными светлыми волосами?

— Да, — сказала госпожа Данглар, — это она. Хотите, я скажу вам, что вам следует сделать, Морсер?

— Приказывайте, сударыня.

— Так вот, вам надлежит пойти и привести к нам вашего графа Монте-Кристо.

— Зачем? — спросила Эжени.

— Как зачем? Затем, разумеется, чтобы побеседовать с ним. Неужели у вас нет ни малейшего желания с ним познакомиться?

— Ни малейшего, — ответила Эжени.

— Странное дитя, — пробормотала баронесса.

— Весьма вероятно, что он придёт и сам, по собственной воле, — сказал Морсер. — Вот, видите, сударыня, он узнал вас и кланяется.

Баронесса отвечала на поклон самым приветливым и грациозным образом.

— Что ж, — сказал Морсер, — пожалуй, я проявлю великодушие и оторву себя от вас, дабы исполнить ваше желание. Прощайте; пойду попытаюсь, нельзя ли будет с ним заговорить.

— Ступайте прямо к его ложе, это будет проще всего.

— Но я ведь никогда не был ему представлен.

— Представлен кому?

— Прекрасной гречанке.

— Но вы же говорите, что она всего лишь невольница?

— А вы уверяете, что она королева или по меньшей мере принцесса. Нет; я надеюсь, что, увидев, как я вас покидаю, он выйдет мне навстречу.

— Возможно; ступайте.

— Иду, — сказал Альбер, отвешивая прощальный поклон.

Едва он поравнялся с ложей графа, дверь отворилась, и Монте-Кристо вышел. Отдав кое-какие распоряжения Али, стоявшему в коридоре, граф взял Альбера под руку. Тщательно затворив дверь ложи, Али встал перед нею, тогда как вокруг нубийца собралась целая толпа зрителей.

— Честное слово, — сказал Монте-Кристо, — Париж — престранный город, а парижане — весьма своеобразный народ. Взгляните на эту гроздь людей, столпившихся вокруг бедняги Али, который изумлён не меньше их самих; право, можно подумать, что он первый нубиец, какого им довелось увидеть. А ведь я вам ручаюсь, что француз мог бы показаться на людях в Тунисе, Константинополе, Багдаде или Каире, и с ним не обошлись бы подобным образом.

— Это доказывает, что у восточных народов слишком много здравого смысла, чтобы тратить своё время и внимание на предметы, того не заслуживающие. Впрочем, что до Али, могу вас уверить, что любопытство, которое он возбуждает, вызвано единственно тем, что он ваш слуга, — а вы в настоящую минуту самая знаменитая и самая модная особа в Париже.

— В самом деле? И чем же я заслужил столь лестное отличие?

— Как чем? Да собою же самим, разумеется! Вы раздариваете лошадей ценою в тысячу луидоров; спасаете жизнь знатным и прекрасным дамам; под именем майора Блэка выставляете чистокровных скакунов, на которых сидят крохотные постреляты не крупнее сурков; а затем, унеся золотой трофей победы, вы, вместо того чтобы им дорожить, дарите его первой же красавице, что придёт вам на ум!

— Кто это набил вам голову всем этим вздором?

— Как кто? Во-первых, я услыхал об этом от госпожи Данглар, которая, кстати сказать, умирает от желания видеть вас в своей ложе, или чтобы вас там увидели другие; во-вторых, я узнал об этом из газеты Бошана; а в-третьих, из собственного воображения. Помилуйте, если вы искали безвестности, зачем было называть свою лошадь Вампа?

— Это, конечно, была оплошность, — ответил граф, — но скажите мне, разве граф де Морсер никогда не бывает в Опере? Я искал его глазами, но безуспешно.

— Он будет здесь сегодня вечером.

— В какой части залы?

— В ложе баронессы, полагаю.

— Эта прелестная молодая особа рядом с ней — её дочь?

— Да.

— Поздравляю вас.

Морсер улыбнулся.

— Об этом предмете мы подробно потолкуем как-нибудь в другой раз, — сказал он. — Но что вы думаете о музыке?

— О какой музыке?

— Да о той, что вы слушали.

— О, она недурна как творение композитора-человека, пропетое бесперыми двуногими, если воспользоваться выражением покойного Диогена.

— Из чего, стало быть, следует, любезный граф, что вы можете по своему усмотрению наслаждаться серафическими напевами, исходящими от семи хоров рая?

— В известной мере вы правы; когда мне хочется услышать звуки, настроенные на мелодию тоньше, чем когда-либо внимало смертное ухо, я засыпаю.

— Так спите здесь, любезный граф. Условия самые благоприятные; для чего же ещё изобрели оперу?

— Нет, благодарю. Ваш оркестр слишком шумен. Чтобы уснуть тем сном, о котором я говорю, нужны совершенный покой и тишина, а затем известная подготовка…

— Знаю — знаменитый гашиш!

— Именно. Так что, любезный виконт, всякий раз, когда вам захочется насладиться музыкой, приходите ужинать ко мне.

— Я уже вкусил это удовольствие, когда завтракал у вас, — сказал Морсер.

— Вы имеете в виду в Риме?

— Да.

— А, тогда, полагаю, вы слышали гузлу Гайде; бедная изгнанница нередко скрашивает мне тоскливый час, наигрывая напевы своей родины.

Морсер не стал развивать эту тему, а сам Монте Кристо погрузился в безмолвную задумчивость.

В этот миг раздался звонок, возвещавший о поднятии занавеса.

— Простите, что покидаю вас, — сказал граф, поворачиваясь в сторону своей ложи.

— Как? Вы уходите?

— Прошу вас, передайте графине Г*** всё самое любезное от её друга-вампира.

— А какое поручение мне передать баронессе?

— Что, с её позволения, я буду иметь честь засвидетельствовать ей своё почтение в течение вечера.

Начался третий акт; и во время его, согласно обещанию, граф де Морсер появился в ложе госпожи Данглар. Граф де Морсер не был человеком, способным возбудить интерес или любопытство в месте общественного увеселения; поэтому его появление осталось совершенно незамеченным, кроме как теми, кто занимал ложу, в которой он только что уселся.

Однако зоркий глаз Монте Кристо отметил его приход; и лёгкая, хотя и многозначительная улыбка скользнула по его губам. Гайде, чья душа, казалось, всецело сосредоточилась на том, что происходило на сцене, как все бесхитростные натуры, восхищалась всем, что обращалось к глазу или к слуху.

Третий акт прошёл как обычно. Мадемуазель Нобле, Жюлия и Леру исполнили привычные пируэты; Роберт по всем правилам бросил вызов принцу Гранады; а царственный отец принцессы Изабеллы, взяв дочь за руку, величавыми шагами прошёлся по сцене, дабы получше показать пышные складки своей бархатной мантии и плаща. После чего занавес снова опустился, и зрители хлынули из зала в кулуары и салон.

Граф покинул свою ложу и мгновение спустя уже приветствовал баронессу Данглар, которая не смогла сдержать возгласа, в котором смешались радость и удивление.

— Добро пожаловать, граф! — воскликнула она, когда он вошёл. — Я с таким нетерпением желала видеть вас, чтобы устно повторить благодарности, которые письмо выражает столь несовершенно.

— Право, столь ничтожное обстоятельство не заслуживает места в вашей памяти. Поверьте, сударыня, я о нём совершенно забыл.

— Но не так-то легко забыть, сударь, что на самый следующий день после вашего царственного подарка вы спасли жизнь моей дорогой подруге, госпоже де Вильфор, которой угрожали те самые животные, что ваша щедрость мне возвратила.

— На этот раз, по крайней мере, я не заслуживаю вашей благодарности. Это Али, мой нубийский раб, оказал эту услугу госпоже де Вильфор.

— Уж не Али ли, — спросил граф де Морсер, — вырвал моего сына из рук разбойников?

— Нет, граф, — ответил Монте Кристо, беря протянутую генералом руку, — в этом случае я могу по справедливости и без стеснения принять вашу благодарность; но вы её уже принесли и вполне расплатились со мною — если долг вообще существовал, — и мне почти совестно видеть, что вы всё ещё возвращаетесь к этому предмету. Могу ли я просить вас, баронесса, оказать мне честь и представить меня вашей дочери?

— О, вы для нас не чужой — по крайней мере, не по имени, — ответила госпожа Данглар, — и последние два-три дня мы поистине только о вас и говорили. Эжени, — продолжала баронесса, оборачиваясь к дочери, — это граф Монте Кристо.

Граф поклонился, а мадемуазель Данглар слегка наклонила голову.

— С вами нынче вечером прелестная молодая особа, граф, — сказала Эжени. — Это ваша дочь?

— Нет, мадемуазель, — ответил Монте Кристо, изумлённый хладнокровием и вольностью вопроса. — Это бедная несчастная гречанка, оставленная на моё попечение.

— А как её зовут?

— Гайде, — ответил Монте Кристо.

— Гречанка? — пробормотал граф де Морсер.

— Да, именно, граф, — сказала госпожа Данглар. — Скажите же мне, видели ли вы когда-нибудь при дворе Али-Тепелини, которому вы так славно и доблестно служили, более изысканную красавицу или более богатый наряд?

— Верно ли я расслышал, сударь, — сказал Монте Кристо, — что вы служили в Янине?

— Я был генерал-инспектором войск паши, — ответил Морсер. — И не секрет, что своим состоянием, каково бы оно ни было, я обязан щедрости прославленного албанского вождя.

— Но взгляните! — воскликнула госпожа Данглар.

— Куда? — пробормотал Морсер.

— Туда, — сказал Монте Кристо, обвивая руками графа и склоняясь вместе с ним над барьером ложи как раз в тот миг, когда Гайде, чьи глаза, обшаривая театр, искали её покровителя, различила его бледные черты возле лица Морсера. Словно юная девушка узрела голову Медузы. Она подалась вперёд, будто желая убедиться в подлинности того, что видела, а затем, испустив слабый крик, откинулась на своё сиденье. Звук этот донёсся до тех, кто был подле Али, и тот мгновенно распахнул дверь ложи.

— Что случилось с вашей воспитанницей, граф? — воскликнула Эжени. — Ей, кажется, внезапно сделалось дурно.

— Весьма вероятно, — ответил граф. — Но не тревожьтесь за неё. Нервная система Гайде устроена тонко, и она особенно чувствительна даже к запахам цветов — более того, есть цветы, от одного присутствия которых она лишается чувств. Впрочем, — продолжал Монте Кристо, вынимая из кармана крохотный флакон, — у меня есть безошибочное средство.

Сказав это, он поклонился баронессе и её дочери, обменялся прощальным рукопожатием с Дебрэ и графом и покинул ложу госпожи Данглар. Вернувшись к Гайде, он нашёл её всё ещё очень бледной. Едва завидев его, она схватила его руку; её руки были влажны и холодны как лёд.

— С кем вы там разговаривали? — спросила она.

— С графом де Морсером, — ответил Монте Кристо. — Он говорит, что служил вашему прославленному отцу и что ему обязан своим состоянием.

— Негодяй! — воскликнула Гайде, и глаза её вспыхнули яростью. — Он продал моего отца туркам, и то состояние, которым он кичится, было ценой его предательства! Разве вы этого не знали, мой господин?

— Кое-что об этом я слышал в Эпире, — сказал Монте Кристо. — Но подробности мне ещё неизвестны. Ты поведаешь мне их, дитя моё. Они, без сомнения, и любопытны, и занимательны.

— Да, да; но уйдёмте отсюда. Мне кажется, я умру, если ещё долго останусь возле этого ужасного человека.

Сказав это, Гайде поднялась и, закутавшись в свой бурнус из белого кашемира, расшитый жемчугом и кораллом, поспешно покинула ложу как раз в тот миг, когда занавес поднимался над четвёртым актом.

— Замечаете ли вы, — сказала графиня Г*** Альберу, вернувшемуся к её обществу, — этот человек всё делает не так, как прочие люди; он с самым благоговейным вниманием слушает третий акт «Роберта-Дьявола», а когда начинается четвёртый, удаляется.