Глава 50 из 117

Глава 50. Семья Морреля

Через несколько минут граф достиг дома № 7 по улице Меле. Дом был сложен из белого камня, а в небольшом дворике перед ним располагались две клумбы, полные прекрасных цветов. В привратнике, отворившем ворота, граф узнал Коклеса; но так как у того был всего один глаз, да и тот за девять лет несколько померк, Коклес графа не узнал.

Экипажам, подъезжавшим к дверям, приходилось объезжать фонтан, бивший в бассейне, выложенном камнями наподобие грота, — это украшение возбуждало зависть всего квартала и снискало усадьбе прозвание Маленького Версаля. Излишне добавлять, что в бассейне плавали золотые и серебряные рыбки. Дом, под которым помещались кухни и погреба, имел, кроме первого этажа, ещё два этажа и мансарды. Всё владение, состоявшее из огромной мастерской, двух павильонов в глубине сада и самого сада, было куплено Эмманюэлем, который с первого взгляда понял, что может обратить это в выгодное дело. Он оставил за собой дом и половину сада, а возведя стену между садом и мастерскими, сдал их внаём вместе с павильонами в глубине сада. Так что за ничтожную сумму он был устроен не хуже и столь же надёжно укрыт от посторонних глаз, как обитатели самого богатого особняка в предместье Сен-Жермен.

Столовая была отделана дубом; гостиная — красным деревом, а обивка была из синего бархата; спальня — лимонным деревом и зелёным штофом. Был кабинет для Эмманюэля, который никогда не занимался науками, и музыкальная комната для Жюли, которая никогда не играла. Весь второй этаж был отведён Максимилиану; он в точности повторял покои сестры, с той лишь разницей, что вместо столовой у него была бильярдная, где он принимал друзей. Он присматривал за тем, как чистят его лошадь, и курил сигару у входа в сад, когда экипаж графа остановился у ворот.

Коклес отворил ворота, а Батистен, соскочив с козел, осведомился, примут ли господин и госпожа Эрбо и господин Максимилиан Моррель его сиятельство графа Монте-Кристо.

— Графа Монте-Кристо? — воскликнул Моррель, отбрасывая сигару и бросаясь к экипажу. — Ещё бы мы его не приняли! О, тысяча благодарностей, граф, за то, что вы не забыли своего обещания.

И молодой офицер так горячо пожал графу руку, что Монте-Кристо не мог обмануться в искренности его радости и понял, что его ждали с нетерпением и встретили с удовольствием.

— Идёмте, идёмте, — сказал Максимилиан, — я буду вашим проводником; такого человека, как вы, не должен представлять слуга. Сестра моя в саду срезает отцветшие розы; зять читает свои две газеты, «Пресс» и «Деба», в шести шагах от неё; ибо где бы вы ни увидели госпожу Эрбо, стоит лишь оглядеться в кругу четырёх ярдов, и вы непременно найдёте господина Эмманюэля, и «обратно», как говорят в Политехнической школе.

При звуке их шагов молодая женщина лет двадцати — двадцати пяти, в шёлковом утреннем платье, старательно обрывавшая засохшие листья с куста нуазетовой розы, подняла голову. Это была Жюли, ставшая, как и предсказывал служащий торгового дома Томсон и Френч, госпожою Эмманюэль Эрбо. Она вскрикнула от удивления при виде незнакомца, а Максимилиан рассмеялся.

— Не тревожься, Жюли, — сказал он. — Граф всего два-три дня в Париже, но уже знает, что такое светская дама из квартала Маре, а если не знает, то ты ему покажешь.

— Ах, сударь, — отозвалась Жюли, — со стороны брата это предательство — привести вас вот так; но он никогда не считается со своей бедной сестрой. Пенелон! Пенелон!

Старик, усердно копавший одну из клумб, воткнул лопату в землю и приблизился, держа шапку в руке и стараясь скрыть комок табака, только что засунутый за щёку. Несколько седых прядей мешались в его волосах, всё ещё густых и всклокоченных, а бронзовое лицо и решительный взгляд как нельзя лучше подходили старому моряку, не раз выдержавшему зной экватора и бури тропиков.

— Вы меня звали, мадемуазель Жюли? — спросил он.

Пенелон сохранил привычку называть дочь своего хозяина «мадемуазель Жюли» и так и не смог заменить это имя обращением «госпожа Эрбо».

— Пенелон, — ответила Жюли, — подите доложите господину Эмманюэлю о приезде этого господина, а Максимилиан проводит его в гостиную.

Затем, обернувшись к Монте-Кристо, продолжала:

— Надеюсь, вы позволите мне покинуть вас на несколько минут. — И, не дожидаясь ответа, она скрылась за купой деревьев и убежала в дом по боковой аллее.

— Мне жаль видеть, — заметил Монте-Кристо Моррелю, — что я вношу немалое смятение в ваш дом.

— Взгляните-ка, — сказал, смеясь, Максимилиан, — вон её муж меняет куртку на сюртук. Уверяю вас, вас хорошо знают на улице Меле.

— Ваша семья, кажется, очень счастлива, — сказал граф, словно говоря сам с собой.

— О да, уверяю вас, граф, им недостаёт лишь того, что могло бы сделать их счастливее; они молоды и веселы, они нежно привязаны друг к другу, и с двадцатью пятью тысячами франков дохода в год они воображают себя богатыми, как Ротшильд.

— Однако двадцать пять тысяч франков — сумма небольшая, — отвечал Монте-Кристо голосом столь мягким и ласковым, что он проник в сердце Максимилиана, как голос отца, — но они не удовольствуются этим. Ваш зять адвокат? врач?

— Он был негоциантом, сударь, и унаследовал дело моего бедного отца. Господин Моррель, умирая, оставил пятьсот тысяч франков, которые разделили между собой я и сестра, ибо мы были его единственными детьми. Её муж, когда женился на ней, не имел иного достояния, кроме своей благородной честности, своих незаурядных способностей и своей безупречной репутации, но пожелал владеть тем же, чем и жена. Он трудился и работал не покладая рук, пока не скопил двухсот пятидесяти тысяч франков; на это ему понадобилось шесть лет. О, уверяю вас, сударь, трогательное это было зрелище — видеть, как эти молодые люди, коим их дарования сулили более высокое положение, трудились вместе и, из нежелания менять что-либо в обычаях отчего дома, потратили шесть лет на то, что менее щепетильные люди совершили бы в два-три года. Марсель был полон заслуженных похвал им. Наконец однажды Эмманюэль пришёл к жене, которая только что закончила подводить счета.

«— Жюли, — сказал он ей, — Коклес только что вручил мне последний свёрток в сто франков; это довершает те двести пятьдесят тысяч франков, которые мы назначили пределом нашего состояния. Довольствуешься ли ты тем малым, чем мы будем владеть впредь? Послушай меня. Наш дом ведёт дел на миллион в год, и это приносит нам сорок тысяч франков дохода. Мы можем, если захотим, за один час избавиться от дела, ибо я получил письмо от господина Делоне, в котором он предлагает купить репутацию и клиентуру нашего дома, чтобы присоединить их к своему, за триста тысяч франков. Посоветуй, как мне лучше поступить.

«— Эмманюэль, — отвечала моя сестра, — дело Морреля может вести лишь Моррель. Разве не стоит трёхсот тысяч франков уберечь имя нашего отца от превратностей злой судьбы и разорения?

«— Я так и думал, — ответил Эмманюэль, — но хотел услышать твой совет.

«— Вот мой совет: счета наши подведены, векселя оплачены; нам остаётся лишь прекратить выпуск новых и закрыть контору.

«Это было исполнено немедля. Было три часа; в четверть четвёртого явился негоциант, желавший застраховать два судна; это была чистая прибыль в пятнадцать тысяч франков.

«— Сударь, — сказал Эмманюэль, — благоволите обратиться к господину Делоне. Мы оставили дело.

«— С каких пор? — осведомился изумлённый негоциант.

«— С четверти часа, — был ответ.

«Вот, сударь, — продолжал Максимилиан, — почему у моей сестры и зятя всего двадцать пять тысяч франков в год.

Едва Максимилиан успел закончить свой рассказ, во время которого сердце графа переполнялось волнением, как вошёл Эмманюэль в шляпе и сюртуке. Он поклонился графу с видом человека, знающего, какого ранга его гость; затем, проведя Монте-Кристо по маленькому саду, вернулся в дом.

Большая ваза из японского фарфора, полная цветов, наполнявших воздух своим благоуханием, стояла в гостиной. Жюли, надлежащим образом одетая, с уложенными волосами (сей подвиг она совершила менее чем за десять минут), встретила графа у входа. Пение птиц доносилось из соседней вольеры, а ветви ракитника и розовой акации образовывали изысканное обрамление синим бархатным занавесям. Всё в этом очаровательном уголке, от трелей птиц до улыбки хозяйки, дышало покоем и умиротворением.

Граф ощутил на себе влияние этого счастья с той минуты, как вошёл в дом, и оставался безмолвен и задумчив, забыв, что от него ждут возобновления беседы, прервавшейся после первых приветствий. Молчание стало почти тягостным, когда, сделав над собой усилие и оторвавшись от отрадных грёз, он наконец произнёс:

— Сударыня, прошу извинить моё волнение, которое должно удивить вас, привыкшую лишь к тому счастью, что я здесь застаю; но довольство — столь новое для меня зрелище, что я не мог бы устать любоваться вами и вашим мужем.

— Мы очень счастливы, сударь, — отвечала Жюли, — но мы знавали и несчастье, и мало кто испытал страдания более горькие, чем мы.

Лицо графа выразило самое живое любопытство.

— О, это семейная история, как на днях говорил вам Шато-Рено, — заметил Максимилиан. — Эта скромная картина мало занимала бы вас, привыкшего созерцать радости и невзгоды людей богатых и деятельных; но, каковы бы мы ни были, мы изведали горькие печали.

— И Господь пролил бальзам на ваши раны, как делает это со всеми, кто в скорби? — спросил Монте-Кристо.

— Да, граф, — отвечала Жюли, — мы поистине можем сказать это, ибо Он сделал для нас то, что дарует лишь избранным своим: Он послал нам одного из своих ангелов.

Щёки графа побагровели, и он закашлялся, чтобы иметь предлог поднести платок к губам.

— Те, кто рождён в богатстве и имеет средства для удовлетворения всякого желания, — сказал Эмманюэль, — не ведают, в чём подлинное счастье жизни, подобно тому как лишь те, кого носило по бурным водам океана на нескольких утлых досках, способны оценить благодать погожей поры.

Монте-Кристо поднялся и, не отвечая ни слова (ибо дрожь его голоса выдала бы волнение), медленным шагом принялся ходить по комнате.

— Наше великолепие вызывает у вас улыбку, граф, — сказал Максимилиан, провожавший его глазами.

— Нет, нет, — отвечал Монте-Кристо, бледный как смерть, прижимая одну руку к сердцу, чтобы унять его биение, а другой указывая на хрустальный колпак, под которым на чёрной бархатной подушке лежал шёлковый кошелёк. — Я лишь спрашивал себя, что означает этот кошелёк, с бумагой на одном конце и крупным алмазом на другом.

— Граф, — отвечал Максимилиан с важным видом, — это самые драгоценные из наших семейных сокровищ.

— Камень, кажется, весьма блистателен, — заметил граф.

— О, брат говорит не о его ценности, хотя он оценён в сто тысяч франков; он хочет сказать, что предметы, заключённые в этом кошельке, — реликвии того ангела, о котором я только что говорила.

— Этого я не постигаю; и всё же я не смею просить объяснений, сударыня, — отвечал Монте-Кристо с поклоном. — Простите, у меня не было намерения проявить нескромность.

— Нескромность? О, вы делаете нас счастливыми, давая повод распространиться об этом предмете. Если бы мы хотели скрыть тот благородный поступок, что увековечивает этот кошелёк, мы не выставляли бы его так напоказ. О, если бы мы могли поведать о нём повсюду и каждому, дабы волнение нашего неведомого благодетеля выдало его присутствие!

— Ах, в самом деле? — произнёс Монте-Кристо полузадушенным голосом.

— Сударь, — продолжал Максимилиан, приподнимая стеклянный колпак и почтительно целуя шёлковый кошелёк, — его касалась рука человека, который спас моего отца от самоубийства, нас — от разорения, а наше имя — от стыда и бесчестья; человека, чьей несравненной доброте мы, бедные дети, обречённые на нужду и горе, обязаны тем, что ныне слышим, как все завидуют нашей счастливой доле. Это письмо (говоря так, Максимилиан извлёк из кошелька письмо и подал его графу) — это письмо было написано им в тот день, когда отец мой принял отчаянное решение, а этот алмаз великодушный незнакомец подарил моей сестре в приданое.

Монте-Кристо развернул письмо и прочёл его с неописуемым чувством отрады. Это было письмо, написанное (как известно нашим читателям) Жюли и подписанное «Синдбад-Мореход».

— Незнаком, говорите вы, тот человек, что оказал вам эту услугу, — незнаком вам?

— Да; нам так и не выпало счастья пожать ему руку, — продолжал Максимилиан. — Мы тщетно молили Небо даровать нам эту милость, но всё дело имело таинственный смысл, которого мы не в силах постичь, — нас вела незримая рука, рука столь же могущественная, как рука волшебника.

— О, — воскликнула Жюли, — я не теряю надежды когда-нибудь поцеловать эту руку, как целую сейчас кошелёк, которого она касалась. Четыре года назад Пенелон был в Триесте — Пенелон, граф, это тот старый моряк, которого вы видели в саду и который из боцмана сделался садовником, — так вот, будучи в Триесте, Пенелон увидел на набережной англичанина, готового взойти на борт яхты, и признал в нём того человека, что приходил к моему отцу пятого июня тысяча восемьсот двадцать девятого года и написал мне это письмо пятого сентября. Он был твёрдо уверен, что это он, но не осмелился к нему обратиться.

— Англичанин, — проговорил Монте-Кристо, которому становилось не по себе от внимания, с каким смотрела на него Жюли. — Вы говорите, англичанин?

— Да, — отвечал Максимилиан, — англичанин, который выдавал себя за доверенного служащего римского банкирского дома «Томсон и Френч». Вот отчего я вздрогнул, когда вы третьего дня, у господина де Морсера, сказали, что ваши банкиры — господа Томсон и Френч. Это случилось, как я вам говорил, в двадцать девятом году. Заклинаю вас, скажите, знали ли вы этого англичанина?

— Но вы ведь сами говорите, что дом «Томсон и Френч» неизменно отрицал, будто оказал вам эту услугу?

— Да.

— Так не может ли быть, что этот англичанин — кто-то, кому ваш отец некогда оказал благодеяние, о коем сам позабыл, и кто таким образом решил отплатить за него?

— В этом деле возможно всё, вплоть до чуда.

— Как его звали? — спросил Монте-Кристо.

— Он не назвал иного имени, — отвечала Жюли, пристально глядя на графа, — кроме того, что стояло в конце письма: «Синдбад-Мореход».

— Что, разумеется, не настоящее его имя, а вымышленное.

Затем, заметив, что Жюли поражена звуком его голоса, он продолжал:

— Скажите, был ли он примерно моего роста, может быть, чуть выше, с подбородком, словно упрятанным в высокий галстук; в наглухо застёгнутом сюртуке и то и дело вынимающим карандаш?

— О, так вы, значит, его знаете? — воскликнула Жюли, чьи глаза засверкали от радости.

— Нет, — возразил Монте-Кристо, — я лишь угадал. Я знавал некоего лорда Уилмора, который постоянно совершал подобные поступки.

— Не открывая себя?

— Он был человек со странностями и не верил в существование благодарности.

— О небо, — воскликнула Жюли, сжав руки, — во что же он тогда верил?

— В ту пору, когда я его знал, он в неё не верил, — сказал Монте-Кристо, тронутый до глубины души переливами голоса Жюли, — но, быть может, с тех пор он получил доказательства того, что благодарность всё же существует.

— И вы знаете этого господина, сударь? — спросил Эмманюэль.

— О, если вы его знаете, — вскричала Жюли, — можете ли вы сказать нам, где он, где нам его отыскать? Максимилиан, Эмманюэль, если только мы его найдём, он поверит в благодарность сердца!

Монте-Кристо почувствовал, как на глаза у него навёртываются слёзы, и снова торопливо зашагал по комнате.

— Ради всего святого, — сказал Максимилиан, — если вам что-нибудь о нём известно, скажите нам, что именно.

— Увы, — воскликнул Монте-Кристо, силясь подавить волнение, — если вашим неведомым благодетелем был лорд Уилмор, то, боюсь, вы никогда более его не увидите. Я расстался с ним два года назад в Палермо, и он как раз собирался отправиться в самые отдалённые края; так что, боюсь, он уже не вернётся.

— О сударь, это жестоко с вашей стороны, — сказала Жюли, глубоко взволнованная, и глаза молодой женщины наполнились слезами.

— Сударыня, — отвечал Монте-Кристо серьёзно, пристально глядя на две влажные жемчужины, катившиеся по щекам Жюли, — если бы лорд Уилмор увидел то, что вижу сейчас я, он вновь привязался бы к жизни, ибо слёзы, что вы проливаете, примирили бы его с родом человеческим. — И он протянул руку Жюли, которая подала ему свою, увлечённая взглядом и голосом графа.

— Но, — продолжала она, — у лорда Уилмора была семья или друзья, он должен был кого-то знать, не можем ли мы...

— О, расспрашивать бесполезно, — возразил граф. — Быть может, в конце концов, он вовсе и не тот, кого вы ищете. Он был моим другом: у него не было от меня тайн, и, будь это так, он бы мне доверился.

— И он ничего вам не говорил?

— Ни слова.

— Ничего, что навело бы вас на догадку?

— Ничего.

— И всё же вы сразу заговорили о нём.

— Ах, в подобных случаях начинаешь предполагать...

— Сестра, сестра, — сказал Максимилиан, приходя графу на помощь, — сударь совершенно прав. Вспомни, что так часто повторял нам наш славный отец: «Не англичанин был тот, кто нас спас».

Монте-Кристо вздрогнул.

— Что говорил вам отец, господин Моррель? — спросил он с живостью.

— Отец полагал, что этот поступок был совершён чудом, — он верил, что некий благодетель восстал из могилы, чтобы нас спасти. О, это было трогательное суеверие, сударь, и, хотя сам я в это не верил, я ни за что на свете не разрушил бы веры моего отца. Как часто предавался он этим думам и произносил имя дорогого друга — друга, потерянного для него навеки; и на смертном одре, когда близость вечности словно озарила его разум сверхъестественным светом, эта мысль, дотоле бывшая лишь сомнением, обратилась в уверенность, и последними его словами были: «Максимилиан, это был Эдмон Дантес!»

При этих словах бледность графа, всё это время нараставшая, сделалась пугающей; он не мог говорить; он взглянул на часы, как человек, забывший о времени, торопливо сказал несколько слов госпоже Эрбо и, пожав руки Эмманюэлю и Максимилиану, произнёс:

— Сударыня, надеюсь, вы позволите мне навещать вас время от времени; я дорожу вашей дружбой и благодарен вам за радушный приём, ибо впервые за много лет я вот так поддался своим чувствам. — И он поспешно покинул гостиную.

— Этот граф Монте-Кристо — странный человек, — сказал Эмманюэль.

— Да, — отвечал Максимилиан, — но я уверен, что у него превосходное сердце и что мы ему нравимся.

— Его голос проник мне в самое сердце, — заметила Жюли, — и раза два или три мне казалось, будто я уже слышала его прежде.