Глава 47 из 117

Глава 47. Серые в яблоках

Барон в сопровождении графа прошёл длинную анфиладу комнат, где всюду царили тяжеловесное великолепие и кричащая роскошь выставленного напоказ богатства, и наконец достиг будуара госпожи Данглар — небольшой восьмиугольной комнатки, обитой розовым атласом и затянутой сверху белым индийским муслином. Кресла были старинной работы и из старинных материалов; над дверями красовались написанные в манере Буше сценки с пастухами и пастушками, а по бокам — прелестные медальоны, исполненные пастелью и прекрасно гармонировавшие с убранством этой очаровательной комнаты, единственной во всём огромном особняке, где чувствовался хоть какой-то самобытный вкус. Дело в том, что о ней вовсе позабыли в том плане, который составил и осуществил господин Данглар вместе со своим архитектором, выбранным в помощь барону в великом деле переустройства единственно потому, что был самым модным и прославленным декоратором своего времени. Оттого убранство будуара всецело предоставили госпоже Данглар и Люсьену Дебрэ. Господин же Данглар, питая великое восхищение к античности в том виде, как её понимали во времена Директории, относился с самым державным презрением к простой изящности любимой гостиной своей жены, куда, к слову сказать, ему никогда не дозволялось вторгаться, разве что он оправдывал своё появление тем, что вводил какого-нибудь более приятного гостя, нежели он сам; да и тогда он имел скорее вид и повадку человека, которого вводят, нежели того, кто вводит другого, и приём ему оказывался сердечный либо ледяной, смотря по тому, нравился или не нравился баронессе сопровождаемый им гость.

Госпожа Данглар (которая, хотя и миновала первый расцвет молодости, всё ещё была поразительно хороша) сидела теперь за роялем — искуснейшим изделием столярного и инкрустаторского мастерства, — тогда как Люсьен Дебрэ, стоя перед небольшим рабочим столиком, перелистывал страницы альбома.

Люсьен успел, готовясь к приезду графа, сообщить госпоже Данглар немало подробностей на его счёт. Читатель помнит, какое живое впечатление произвёл Монте-Кристо на всех, собравшихся на завтраке у Альбера де Морсера; и хотя Дебрэ не имел обыкновения поддаваться подобным чувствам, он так и не сумел стряхнуть с себя того мощного влияния, какое произвели на его ум внушительный облик и манеры графа, а потому и описание, данное Люсьеном баронессе, было щедро расцвечено красками его собственного разгорячённого воображения. Уже возбуждённая чудесными рассказами о графе, поведанными де Морсером, госпожа Данглар, разумеется, жадно слушала и вполне уверовала во все добавочные подробности, изложенные Дебрэ. Эта поза за роялем и над альбомом была лишь маленькой хитростью, принятой из предосторожности. Господину Данглару был оказан самый милостивый приём и подарена необычная улыбка; граф же в ответ на свой учтивый поклон получил церемонный, хотя и грациозный реверанс, между тем как с Люсьеном граф обменялся чем-то вроде отдалённого знака узнавания, а с Дангларом — непринуждённым, свойским кивком.

— Баронесса, — сказал Данглар, — позвольте представить вам графа Монте-Кристо, которого мне самым горячим образом рекомендовали мои римские корреспонденты. Мне довольно упомянуть лишь один факт, чтобы все дамы Парижа стали добиваться его внимания, а именно то, что он приехал поселиться в Париже на год, в течение которого намерен истратить шесть миллионов. А это означает балы, обеды и загородные праздники без конца, и на всех них, надеюсь, граф не забудет о нас, как и мы, будьте покойны, не забудем о нём на наших скромных увеселениях.

Несмотря на всю грубость лести и топорность этой речи, госпожа Данглар не могла удержаться, чтобы не взглянуть с немалым любопытством на человека, способного истратить шесть миллионов за двенадцать месяцев и избравшего Париж поприщем для своей княжеской расточительности.

— А когда вы прибыли сюда? — спросила она.

— Вчера утром, сударыня.

— По своему обыкновению, полагаю, с самого края света? Простите меня — по крайней мере, я слышала, что таков ваш обычай.

— Отнюдь, сударыня. На сей раз я приехал всего лишь из Кадиса.

— Вы выбрали самое неудачное время для первого посещения. Париж летом ужасен. Балы, приёмы и празднества позади; итальянская опера — в Лондоне; французская — везде, только не в Париже. Что же до Французского театра, вам, разумеется, известно, что его попросту нет. Единственные оставшиеся нам развлечения — это заурядные скачки на Марсовом поле и в Сатори. Намерены ли вы выставить лошадей на тех или других скачках, граф?

— Я буду делать всё то же, что делают в Париже, сударыня, если мне посчастливится найти кого-нибудь, кто посвятит меня в господствующие здесь понятия об увеселениях.

— Любите ли вы лошадей, граф?

— Я провёл немалую часть жизни на Востоке, сударыня, и вам, без сомнения, известно, что жители Востока ценят лишь две вещи — благородство породы своих коней да красоту своих женщин.

— Полноте, граф, — сказала баронесса, — было бы несколько галантнее поставить дам на первое место.

— Вот видите, сударыня, сколь верно я говорил, утверждая, что мне необходим наставник, который руководил бы всеми моими словами и поступками здесь.

В это мгновение любимая горничная госпожи Данглар вошла в будуар; приблизившись к своей госпоже, она вполголоса сказала ей несколько слов. Госпожа Данглар сильно побледнела, а затем воскликнула:

— Не могу поверить; это невозможно.

— Уверяю вас, сударыня, — отвечала служанка, — всё именно так, как я сказала.

Нетерпеливо обернувшись к мужу, госпожа Данглар спросила:

— Это правда?

— Что правда, сударыня? — осведомился Данглар, явно встревоженный.

— То, что говорит мне горничная.

— Но что же она вам говорит?

— Что, когда мой кучер собрался запрягать лошадей в мою карету, он обнаружил, что их увели из конюшни без его ведома. Я желаю знать, что это значит.

— Будьте так добры, сударыня, выслушать меня, — сказал Данглар.

— О да, я выслушаю вас, сударь, ибо мне крайне любопытно узнать, какое объяснение вы дадите. Эти двое господ рассудят нас; но сначала я изложу им дело. Господа, — продолжала баронесса, — среди десяти лошадей на конюшне барона Данглара есть две, принадлежащие исключительно мне, — пара самых красивых и горячих созданий, какие только можно сыскать в Париже. Впрочем, вам-то, господин Дебрэ, мне нет нужды описывать их подробнее, ибо вам моя прекрасная пара серых в яблоках отлично знакома. Так вот, я обещала госпоже де Вильфор одолжить ей мою карету, чтобы завтра съездить в Булонский лес; но когда мой кучер идёт за серыми в конюшню — их нет, попросту нет. Нет сомнения, что господин Данглар принёс их в жертву своекорыстному желанию выгадать несколько тысяч жалких франков. О, что за отвратительное племя эти корыстные дельцы!

— Сударыня, — отвечал Данглар, — лошади были для вас недостаточно смирны; им едва исполнилось четыре года, и они внушали мне крайнее беспокойство за вас.

— Вздор, — возразила баронесса, — вы не могли питать никакой тревоги на этот счёт, ибо вам превосходно известно, что вот уже месяц у меня в услужении лучший кучер во всём Париже. Но, быть может, вы сбыли с рук кучера заодно с лошадьми?

— Голубушка моя, прошу вас, не будем больше о них говорить, а я обещаю вам другую пару, точь-в-точь такую же на вид, только смирнее и степеннее.

Баронесса пожала плечами с видом невыразимого презрения, а муж её, притворившись, будто не замечает этого столь мало супружеского жеста, повернулся к Монте-Кристо и сказал:

— Честное слово, граф, я весьма сожалею, что не встретил вас раньше. Вы, разумеется, обзаводитесь домом?

— Ну да, — отвечал граф.

— Мне хотелось бы предложить вам этих лошадей. Я и так почти что даром их отдал; но, как я уже говорил, мне не терпелось избавиться от них на любых условиях. Они годились разве что для молодого человека.

— Я весьма обязан вам за добрые намерения на мой счёт, — сказал Монте-Кристо, — но нынче утром я приобрёл превосходную пару выездных лошадей, и, право, не думаю, что переплатил. Вот они. Идёмте, господин Дебрэ, вы, помнится, знаток, — дайте-ка мне ваше мнение о них.

Пока Дебрэ шёл к окну, Данглар приблизился к жене.

— Я не мог сказать вам при других, — произнёс он вполголоса, — истинной причины, почему расстался с лошадьми; но нынче утром за них предложили мне неслыханную цену. Какой-то безумец или глупец, вознамерившийся разориться как можно скорее, прислал ко мне своего управляющего купить их любой ценой; и вот вам факт: я выручил на этой продаже шестнадцать тысяч франков. Полно, не гляди так сердито, и я дам тебе четыре тысячи франков — делай с ними что хочешь, а Эжени получит две. Ну, что ты теперь скажешь об этом деле? Разве не прав я был, расставшись с лошадьми?

Госпожа Данглар окинула мужа взглядом уничтожающего презрения.

— Боже правый! — вдруг воскликнул Дебрэ.

— Что такое? — спросила баронесса.

— Не могу ошибиться: это ваши лошади! Те самые, о которых мы говорили, запряжённые в карету графа!

— Мои серые в яблоках? — вскричала баронесса, бросаясь к окну. — И впрямь они! — сказала она.

Данглар выглядел совершенно ошеломлённым.

— Как это странно, — воскликнул Монте-Кристо с прекрасно разыгранным изумлением.

— Не могу поверить, — пробормотал банкир. Госпожа Данглар шепнула несколько слов на ухо Дебрэ, который, приблизившись к Монте-Кристо, сказал: — Баронесса желает знать, сколько вы заплатили её мужу за лошадей.

— Право, едва ли я знаю, — отвечал граф, — это был маленький сюрприз, приготовленный мне моим управляющим, и обошёлся он мне — да, тысяч в тридцать франков.

Дебрэ передал ответ графа баронессе. Бедный Данглар имел вид столь удручённый и растерянный, что Монте-Кристо принял по отношению к нему сострадательный вид.

— Вот видите, — сказал граф, — до чего неблагодарны женщины. Ваша любезная заботливость, побудившая вас позаботиться о безопасности баронессы, избавившись от лошадей, кажется, ничуть её не тронула. Но так уж заведено: женщина нередко из чистого своенравия предпочтёт то, что опасно, тому, что безопасно. А потому, на мой взгляд, любезный барон, самое лучшее и простое — предоставить их прихотям, позволить им поступать по-своему, и тогда, если случится какая беда, им, по крайней мере, некого будет винить, кроме самих себя.

Данглар ничего не ответил; он был поглощён предчувствием предстоящей сцены между собою и баронессой, чьи насупленные брови, подобно бровям олимпийского Юпитера, предвещали бурю. Дебрэ, заметив, как сгущаются тучи, и не испытывая ни малейшего желания присутствовать при взрыве гнева госпожи Данглар, внезапно вспомнил о некой встрече, вынуждавшей его откланяться; а Монте-Кристо, не желая продлением своего визита разрушить те выгоды, какие он рассчитывал извлечь, отвесил прощальный поклон и удалился, предоставив Данглару сносить гневные упрёки жены.

«Превосходно, — пробормотал про себя Монте-Кристо, выходя. — Всё сложилось согласно моим желаниям. Домашний мир этого семейства отныне в моих руках. Ну а теперь — разыграть ещё один мастерский ход, которым я завоюю сердца и мужа, и жены, — восхитительно! И всё же, — прибавил он, — среди всего этого меня ещё не представили мадемуазель Эжени Данглар, знакомство с которой мне было бы приятно завести. Но, — продолжал он со свойственной ему улыбкой, — я в Париже, и времени у меня предостаточно, — успеется и это».

С этими размышлениями он сел в свою карету и вернулся домой. Два часа спустя госпожа Данглар получила от графа самое лестное послание, в котором он умолял её принять обратно своих любимых «серых в яблоках», заверяя, что не в силах вынести мысль о том, чтобы явиться в парижский свет, зная, что его великолепный выезд был приобретён ценою сожалений прелестной женщины. Лошадей прислали обратно в той же упряжи, в какой она видела их поутру; только, по приказанию графа, в середине каждой розетки, украшавшей их головы с обеих сторон, был укреплён крупный бриллиант.

Данглару Монте-Кристо тоже написал, прося извинить причудливый дар взбалмошного миллионера и умоляя баронессу простить восточную манеру, в какой ей были возвращены лошади.

Вечером Монте-Кристо покинул Париж и в сопровождении Али отправился в Отейль. На следующий день, около трёх часов, один-единственный удар в гонг призвал Али к графу.

— Али, — заметил его господин, когда нубиец вошёл в комнату, — ты не раз объяснял мне, что владеешь искусством бросать лассо более чем обыкновенно искусно, не так ли?

Али горделиво выпрямился и утвердительно кивнул.

— Так я и думал, что не ошибаюсь. Своим лассо ты мог бы остановить быка?

Али снова повторил свой утвердительный жест.

— Или тигра?

Али склонил голову в знак согласия.

— Даже льва?

Али прыгнул вперёд, изображая сначала движение бросающего лассо, а затем — задыхающегося льва.

— Понимаю, — сказал Монте-Кристо, — ты хочешь сказать, что охотился на льва?

Али улыбнулся с торжествующей гордостью, давая понять, что и вправду загнал и захватил немало львов.

— Но полагаешь ли ты, что смог бы остановить бег двух лошадей, мчащихся вперёд в необузданном бешенстве?

Нубиец улыбнулся.

— Хорошо, — сказал Монте-Кристо. — Тогда слушай меня. В скором времени мимо промчится карета, запряжённая парой серых в яблоках лошадей, которых ты видел у меня вчера; так вот, рискуя собственной жизнью, ты должен ухитриться остановить этих лошадей перед моей дверью.

Али спустился на улицу и провёл прямую черту по мостовой у самого входа в дом, а затем указал графу на проведённую линию; тот следил за ним. Граф ласково потрепал его по плечу — обычный для него способ хвалить Али, — и нубиец, довольный и польщённый порученным делом, спокойно направился к выступавшему камню, образующему угол улицы и дома, уселся на нём и принялся курить свой чубук, тогда как Монте-Кристо вернулся в своё жилище, вполне уверенный в успехе задуманного.

И всё же, по мере того как приближалось пять часов и граф с минуты на минуту ждал появления кареты, в его манерах проглядывали признаки нетерпения и тревоги, куда более сильных, чем обыкновенно. Он расположился в комнате с видом на улицу, беспокойно расхаживая по ней взад и вперёд, останавливаясь лишь затем, чтобы время от времени прислушаться, не раздастся ли стук приближающихся колёс, и бросить тревожный взгляд на Али; но ровность, с какою нубиец выпускал дым своего чубука, доказывала, что он-то, по крайней мере, всецело поглощён наслаждением любимым занятием.

Внезапно вдали послышался стремительно нарастающий стук колёс, и почти тотчас показалась карета, влекомая парой диких, неукротимых лошадей, тогда как перепуганный кучер тщетно силился обуздать их бешеный бег.

В экипаже сидели молодая женщина и ребёнок лет семи или восьми, сжимавшие друг друга в объятиях. Ужас, казалось, лишил их даже способности издать крик. Карета скрипела и грохотала, проносясь по неровным камням, и малейшее препятствие под колёсами повлекло бы за собой беду; но она мчалась посреди дороги, и те, кто видел её мимолётный проезд, испускали крики ужаса.

Али вдруг отбросил чубук, выхватил из кармана лассо и метнул его так искусно, что тройной петлёй захлестнул передние ноги ближней лошади, и позволил силе рывка проволочь себя несколько шагов; затем животное рухнуло на дышло, которое переломилось и тем самым помешало другой лошади продолжать бег. С радостью воспользовавшись этой возможностью, кучер соскочил с козел; но Али уже проворно вцепился в ноздри второй лошади и держал их железной хваткой, покуда зверь, храпя от боли, не осел рядом со своим товарищем.

Всё это свершилось в куда меньшее время, чем занимает рассказ. Однако и краткого этого мгновения оказалось довольно, чтобы человек в сопровождении целой вереницы слуг выбежал из дома, перед которым и произошло несчастье, и, едва кучер отворил дверцу кареты, извлёк оттуда даму, которая одной рукой судорожно цеплялась за подушки, а другою прижимала к груди мальчика, лишившегося чувств. Монте-Кристо отнёс их обоих в гостиную и уложил на диван.

— Успокойтесь, сударыня, — сказал он, — всякая опасность миновала.

При этих словах женщина подняла глаза и взглядом, куда более красноречивым, нежели любые мольбы, указала на своё дитя, всё ещё пребывавшее без чувств.

— Я понимаю, чем вызвана ваша тревога, сударыня, — сказал граф, внимательно осматривая ребёнка, — но уверяю вас, нет ни малейшего повода для беспокойства; ваш маленький питомец не получил ни малейшего ушиба; его беспамятство — не более чем следствие испуга и скоро пройдёт.

— Уверены ли вы, что говорите так не для того лишь, чтобы унять мои страхи? Взгляните, как он смертельно бледен! Дитя моё, милый мой Эдуард; заговори со своей матерью — открой свои дорогие глазки и взгляни на меня хоть ещё раз! О сударь, сжальтесь, пошлите за врачом; я не пожалею всего своего состояния, лишь бы вернуть к жизни моего мальчика.

Со спокойной улыбкой и мягким движением руки Монте-Кристо дал знак обезумевшей матери отложить свои опасения; затем, открыв стоявший рядом ларец, он извлёк из него флакон богемского стекла, оправленный в золото, наполненный жидкостью цвета крови, и уронил единственную каплю на губы ребёнка. Едва она их коснулась, как мальчик, всё ещё бледный, точно мрамор, открыл глаза и с жадностью огляделся вокруг. При виде этого радость матери стала почти исступлённой.

— Где я? — воскликнула она. — И кому я обязана столь счастливым исходом моего недавнего страшного испуга?

— Сударыня, — ответил граф, — вы под кровом того, кто почитает себя счастливейшим из смертных, ибо ему довелось избавить вас от продолжения ваших страданий.

— Моё несчастное любопытство всему виною, — продолжала дама. — Весь Париж гремел похвалами прекрасным лошадям госпожи Данглар, и мне взбрело в голову безрассудное желание узнать, вправду ли они заслуживают той высокой хвалы, какую им расточают.

— Возможно ли, — воскликнул граф с прекрасно разыгранным изумлением, — что эти лошади принадлежат баронессе?

— Именно так. Смею ли я осведомиться, знакомы ли вы с госпожой Данглар?

— Имею эту честь; и моя радость по поводу того, что вы избежали грозившей вам опасности, удваивается сознанием, что я невольно и безо всякого умысла оказался причиною всей той беды, какой вы подверглись. Вчера я купил этих лошадей у барона; но так как баронесса, по всей видимости, сожалела о расставании с ними, я осмелился отослать их ей обратно с просьбою доставить мне удовольствие, приняв их из моих рук.

— Так, стало быть, вы и есть тот самый граф Монте-Кристо, о котором мне столько говорила Эрмина?

— Вы верно угадали, сударыня, — отвечал граф.

— А я — госпожа Элоиза де Вильфор.

Граф поклонился с видом человека, впервые слышащего это имя.

— Как будет благодарен вам господин де Вильфор за всё ваше благодеяние; с какою признательностью признает он, что одному лишь вам обязан жизнью своей жены и своего ребёнка! Вне всякого сомнения, если бы не своевременная помощь вашего бесстрашного слуги, и это милое дитя, и я сама неизбежно погибли бы.

— Право же, я и поныне содрогаюсь при мысли о той страшной опасности, которой вы подвергались.

— Надеюсь, вы позволите мне достойно вознаградить преданность вашего слуги.

— Умоляю вас, сударыня, — отвечал Монте-Кристо, — не портить Али ни чрезмерными похвалами, ни наградами. Я не могу допустить, чтобы он приобрёл привычку ожидать вознаграждения за всякую малую услугу, какую ему случится оказать. Али — мой раб, и, спасая вашу жизнь, он лишь исполнял свой долг передо мною.

— Однако же, — вмешалась госпожа де Вильфор, на которую властный тон, усвоенный графом, произвёл глубокое впечатление, — однако же примите во внимание, что, спасая мою жизнь, он рисковал своею собственной.

— Его жизнь, сударыня, принадлежит не ему; она моя — в награду за то, что я сам некогда спас его от смерти.

Госпожа де Вильфор не отвечала более; ум её был всецело поглощён созерцанием человека, который с первого же мгновения, как она его увидела, произвёл на неё столь сильное впечатление.

Покуда госпожа де Вильфор пребывала в очевидной задумчивости, Монте-Кристо изучал черты и облик мальчика, которого она держала в объятиях, осыпая его самыми нежными ласками. Ребёнок был мал для своих лет и неестественно бледен. Копна прямых чёрных волос, не поддававшихся никаким попыткам их пригладить или завить, падала на его выпуклый лоб и свисала до плеч, придавая ещё больше живости глазам, уже и без того искрившимся детской любовью к озорству и склонностью ко всякой запретной забаве. Рот у него был большой, а губы, ещё не вернувшие себе краски, — на редкость тонкими; словом, глубокое и лукавое выражение, преобладавшее на лице ребёнка, приличествовало скорее мальчику двенадцати или четырнадцати лет, нежели столь юному существу. Первым его движением было резким толчком высвободиться из обнимавших его материнских рук и броситься к ларцу, откуда граф достал флакон с эликсиром; затем, ни у кого не спросясь, он со всем своевольством избалованного ребёнка, не привыкшего сдерживать ни прихотей, ни капризов, принялся вытаскивать пробки из всех склянок.

— Ничего не трогай, мой маленький друг, — поспешно вскричал граф, — иные из этих жидкостей опасны не только на вкус, но даже и на вдох.

Госпожа де Вильфор сильно побледнела и, схватив сына за руку, тревожно притянула его к себе; но, убедившись в его безопасности, она бросила на ларец краткий, но выразительный взгляд, не ускользнувший от графа. В эту минуту вошёл Али. При виде его госпожа де Вильфор издала возглас удовольствия и, прижав ребёнка ещё крепче к себе, сказала:

— Эдуард, милый, видишь ли ты этого доброго человека? Он проявил великую отвагу и решимость, ибо подверг опасности собственную жизнь, чтобы остановить лошадей, что уносили нас прочь и наверняка разбили бы карету вдребезги. Так поблагодари же его, дитя моё, самым учтивым образом; ведь если бы он не пришёл нам на помощь, ни тебя, ни меня уже не было бы в живых, чтобы вымолвить слова благодарности.

Ребёнок выпятил губы и презрительно отвернулся, проговорив:

— Он слишком уродлив.

Граф улыбнулся, словно мальчик подавал верные надежды оправдать его чаяния, тогда как госпожа де Вильфор выговорила сыну с такой мягкостью и снисходительностью, что и в мыслях нельзя было допустить, будто совершён какой-то проступок.

— Эта дама, — сказал граф, обращаясь к Али на арабском языке, — желает, чтобы её сын поблагодарил тебя за спасение их жизней; но мальчик отказывается, говоря, что ты слишком уродлив.

Али обратил своё умное лицо к мальчику, на которого взглянул без всякого видимого волнения; но судорожное подрагивание ноздрей выдало намётанному глазу Монте-Кристо, что араб уязвлён до глубины сердца.

— Дозволите ли вы мне осведомиться, — сказала госпожа де Вильфор, поднимаясь, чтобы откланяться, — обыкновенно ли вы проживаете здесь?

— Нет, — отвечал Монте-Кристо, — это скромное владение я приобрёл совсем недавно. Мой же дом — на Елисейских Полях, номер тридцать; но я вижу, вы вполне оправились от испуга и, без сомнения, желаете вернуться домой. Предвосхищая ваше желание, я велел заложить в один из моих экипажей тех самых лошадей, на которых вы приехали, а Али — тот, кого вы находите столь уродливым, — продолжал он, с улыбкою обращаясь к мальчику, — будет иметь честь отвезти вас домой, тогда как ваш кучер останется здесь, дабы позаботиться о необходимой починке вашей коляски. Как только это важное дело будет улажено, я распоряжусь запрячь пару моих собственных лошадей и отправить её прямиком к госпоже Данглар.

— Я не решусь ехать с этими ужасными лошадьми, — сказала госпожа де Вильфор.

— Вот увидите, — отвечал Монте-Кристо, — в руках Али они станут совершенно неузнаваемы. С ним они будут кротки и послушны, как ягнята.

Али и в самом деле уже дал тому доказательство; ибо, подойдя к лошадям, которых с немалым трудом удалось поднять на ноги, он растёр им лбы и ноздри губкой, смоченной в ароматическом уксусе, и отёр пот и пену, покрывавшие их морды. Затем, принявшись громко насвистывать, он несколько минут кряду хорошенько обтирал их по всему телу; после чего, ничуть не смущаясь шумной толпы, собравшейся вокруг сломанной кареты, Али преспокойно запряг усмирённых животных в графский экипаж, взял вожжи, взобрался на козлы — и, к полному изумлению тех, кто был свидетелем необузданного нрава и бешеной скачки этих самых лошадей, ему в самом деле пришлось пустить в ход кнут отнюдь не самым нежным образом, прежде чем он смог заставить их тронуться; да и тогда всё, чего можно было добиться от прославленных «серых в яблоках», обратившихся ныне в пару тупых, вялых, глупых животин, была медленная, ковыляющая поступь, поддерживаемая с таким трудом, что госпожа де Вильфор добиралась до своего дома в предместье Сент-Оноре более двух часов.

Едва лишь были высказаны первые поздравления с её чудесным спасением, как она написала госпоже Данглар следующее письмо:

«Дорогая Эрмина, я только что чудесным образом избежала самой неминуемой опасности и обязана своим спасением тому самому графу Монте-Кристо, о котором мы вчера говорили, но которого я никак не ожидала увидеть сегодня. Помню, как безжалостно я смеялась над тем, что почитала твоими восторженными и преувеличенными похвалами ему; но теперь у меня есть все основания признать, что твоё восторженное описание этого удивительного человека далеко не воздавало ему должного. Твои лошади домчались до Ранелага, а там ринулись вперёд, как безумные, и понеслись вскачь с такою страшною быстротой, что ни мне, ни моему бедному Эдуарду, казалось, не оставалось иной участи, кроме как разбиться вдребезги о первое же препятствие на их пути, когда странного вида человек — араб, негр или нубиец, во всяком случае чернокожий какого-то племени — по знаку графа, чьим слугою он состоит, внезапно схватил и остановил разъярённых животных, рискуя даже сам быть растоптанным насмерть; и, право же, спасение его было поистине чудом. Затем граф поспешил к нам и ввёл нас в свой дом, где скоро вернул к жизни моего бедного Эдуарда. Домой он отправил нас в собственном экипаже. Твою карету тебе возвратят завтра. Ты найдёшь своих лошадей в жалком состоянии после этого происшествия; они словно совсем одурели, будто угрюмые и раздосадованные тем, что человек их одолел. Однако граф поручил мне заверить тебя, что два-три дня отдыха, при одном только ячмене в качестве корма всё это время, вернут им столь же прекрасный — то есть столь же устрашающий — вид, в каком они были вчера.

Прощай! Не могу горячо благодарить тебя за вчерашнюю прогулку; но, в конце концов, мне не следует винить тебя в проступке твоих лошадей, тем более что он доставил мне удовольствие быть представленной графу Монте-Кристо, — и, право же, этот блистательный человек, если оставить в стороне те миллионы, от которых он, как говорят, столь страстно жаждет избавиться, показался мне одной из тех любопытных, притягательных загадок, какие я, во всяком случае, обожаю разгадывать, чего бы это ни стоило, пусть даже ценою новой поездки в Булонский лес за твоими лошадьми.

Эдуар перенёс несчастье с поразительным мужеством — он не издал ни единого крика, а лишь без чувств упал ко мне на руки; и потом, когда всё уже миновало, ни одна слеза не скатилась из его глаз. Не сомневаюсь, ты сочтёшь эти похвалы плодом слепой материнской любви, но в этом хрупком, нежном тельце скрыта железная душа. Валентина шлёт множество сердечных приветов твоей милой Эжени. Обнимаю тебя от всего сердца.

Элоиза де Вильфор.

P.S. — Умоляю, придумай какой-нибудь способ устроить мне встречу с графом Монте-Кристо у тебя в доме. Я должна, я непременно хочу увидеть его снова. Я только что взяла с господина де Вильфора обещание нанести ему визит и надеюсь, что визит будет возвращён.

В тот вечер о приключении в Отейле говорили повсюду. Альбер рассказал о нём своей матери; Шато-Рено поведал о нём в Жокей-клубе, а Дебрэ подробнейшим образом изложил его в салонах министра; даже Бошан посвятил двадцать строк в своей газете описанию мужества и учтивости графа, тем самым провозгласив его величайшим героем дня в глазах всех дам аристократического круга.

Огромна была толпа посетителей и любопытствующих друзей, оставлявших свои имена у дома госпожи де Вильфор с намерением возобновить визит в подходящую минуту и услышать из её уст все занимательные подробности этого в высшей степени романтического приключения.

Что до господина де Вильфора, то он в точности исполнил предсказания Элоизы — облачился в парадный костюм, натянул пару белых перчаток, велел слугам сопровождать экипаж в полной ливрее и в тот же вечер отправился к дому № 30 на Елисейских Полях.