Глава 40 из 117

Глава 40. Завтрак

— И какого же рода гостей ты ждешь к завтраку? — спросил Бошан.

— Одного дворянина и одного дипломата.

— Значит, дворянина придется дожидаться два часа, а дипломата — три. Я вернусь к десерту; прибереги мне земляники, кофе и сигар. По дороге в Палату перехвачу котлету.

— Ничего подобного не делай; будь этот дворянин хоть Монморанси, а дипломат хоть Меттерних, мы сядем завтракать в одиннадцать; а пока следуй примеру Дебрэ и выпей рюмку хереса с бисквитом.

— Так и быть, остаюсь; надо же чем-нибудь развлечь свои мысли.

— Ты совсем как Дебрэ, а между тем мне кажется, что, когда министр не в духе, оппозиции полагалось бы ликовать.

— Ах, ты и не подозреваешь, что мне грозит. Сегодня утром я услышу, как господин Данглар произносит речь в Палате депутатов, а нынче вечером у его жены услышу трагедию пэра Франции. Черт бы побрал это конституционное правление, и раз уж у нас, как говорится, был выбор, то как мы могли выбрать именно это?

— Понимаю; тебе нужно запастись весельем.

— Не бранись над речами господина Данглара, — сказал Дебрэ, — он ведь голосует за вас, потому что принадлежит к оппозиции.

— Вот, черт возьми, это-то и есть самое худшее. Я жду не дождусь, когда вы отправите его разглагольствовать в Люксембургский дворец, чтобы я мог посмеяться в свое удовольствие.

— Милый друг, — сказал Альбер Бошану, — сразу видно, что испанские дела улажены: ты нынче утром в самом отчаянном настроении. Вспомни, что парижские сплетни толкуют о браке между мной и мадемуазель Эжени Данглар; поэтому я по совести не могу позволить тебе поносить речи человека, который однажды скажет мне: «Виконт, вы ведь знаете, я даю за дочерью два миллиона».

— Ну, этот брак никогда не состоится, — сказал Бошан. — Король сделал его бароном и может сделать пэром, но дворянином сделать не может, а граф де Морсер слишком аристократичен, чтобы ради жалких двух миллионов франков согласиться на мезальянс. Виконт де Морсер может жениться только на маркизе.

— Однако два миллиона франков — недурная сумма, — возразил Морсер.

— Это уставный капитал бульварного театра или железной дороги от Ботанического сада до Ла-Рапе.

— Не слушай его, Морсер, — сказал Дебрэ, — женись на ней. Ты женишься, правда, на ярлыке от денежного мешка; ну и что за беда? Лучше иметь одним гербом меньше, а цифрой на нем больше. У тебя в гербе семь стрижей; отдай трех жене, и у тебя все равно останется четыре; это на одного больше, чем было у господина де Гиза, который едва не стал королем Франции и чей двоюродный брат был императором Германии.

— Право, ты, кажется, прав, Люсьен, — рассеянно сказал Альбер.

— Разумеется; к тому же всякий миллионер благороден, как незаконнорожденный, — то есть может им быть.

— Не говори этого, Дебрэ, — смеясь, возразил Бошан, — а не то вот Шато-Рено, который, чтобы излечить тебя от твоей страсти к парадоксам, проткнет тебя насквозь мечом Рено де Монтобана, своего предка.

— Тогда он его запятнает, — отозвался Люсьен, — ибо я низок — очень низок.

— О небо, — воскликнул Бошан, — министр цитирует Беранже, до чего мы дойдем?

— Господин де Шато-Рено, господин Максимилиан Моррель, — доложил слуга, объявляя о двух новых гостях.

— Ну вот, теперь и за завтрак, — сказал Бошан, — ведь ты, если помнишь, говорил мне, Альбер, что ждешь всего двоих.

— Моррель, — пробормотал Альбер, — Моррель... кто это?

Но не успел он договорить, как господин де Шато-Рено, красивый молодой человек лет тридцати, дворянин с головы до пят — то есть со статью Гиша и остроумием Мортемара, — взял Альбера за руку.

— Дорогой Альбер, — сказал он, — позвольте представить вам господина Максимилиана Морреля, капитана спаги, моего друга, а сверх того — впрочем, за него скажет его дело — моего спасителя. Приветствуйте моего героя, виконт.

И он отступил в сторону, уступая место молодому человеку изысканной и благородной осанки, с высоким открытым лбом, проницательным взглядом и черными усами; наши читатели уже видели его в Марселе при обстоятельствах достаточно драматических, чтобы не забыть их. Богатый мундир, наполовину французский, наполовину восточный, подчеркивал его статную и изящную фигуру, а на широкой груди красовался орден Почетного легиона. Молодой офицер поклонился с непринужденной и изящной учтивостью.

— Сударь, — сказал Альбер с сердечной любезностью, — граф де Шато-Рено знал, какое удовольствие доставит мне это знакомство; вы его друг, будьте же и нашим.

— Отлично сказано, — вмешался Шато-Рено, — и молите Бога, чтобы, если вы когда-нибудь окажетесь в подобном положении, он сделал для вас столько же, сколько сделал для меня.

— Что же он сделал? — спросил Альбер.

— О, ничего, о чем стоило бы говорить, — сказал Моррель, — господин де Шато-Рено преувеличивает.

— Не о чем говорить?! — воскликнул Шато-Рено. — О жизни не стоит говорить! Это уж слишком философично, честное слово, Моррель. Это хорошо для вас, кто ежедневно рискует жизнью, но для меня, кто сделал это лишь однажды...

— Из всего этого, барон, мы заключаем, что капитан Моррель спас вам жизнь.

— Именно так.

— По какому случаю? — спросил Бошан.

— Бошан, друг мой, ты же знаешь, что я умираю с голоду, — сказал Дебрэ, — не пускайся с ним в долгую историю.

— Что ж, я не мешаю тебе сесть за стол, — ответил Бошан, — Шато-Рено может рассказать нам за завтраком.

— Господа, — сказал Морсер, — сейчас только четверть одиннадцатого, а я жду еще кое-кого.

— Ах да, дипломата! — заметил Дебрэ.

— Дипломата или нет, не знаю; знаю лишь, что он взял на себя ради меня одно поручение и выполнил его так, что удовлетворил меня полностью; будь я королем, я тотчас произвел бы его в кавалеры всех моих орденов, будь я даже в силах предложить ему Золотое руно и Подвязку.

— Что ж, раз мы все равно не садимся за стол, — сказал Дебрэ, — выпейте рюмку хереса и расскажите нам все.

— Вы все знаете, что мне взбрело в голову отправиться в Африку.

— Это дорога, проложенная вам вашими предками, — галантно заметил Альбер.

— Да? но сомневаюсь, чтобы ваша цель была подобна их цели — освобождению Гроба Господня.

— Вы совершенно правы, Бошан, — заметил молодой аристократ. — Это было лишь ради того, чтобы сразиться в качестве любителя. Я не выношу дуэлей с тех пор, как двое секундантов, которых я выбрал для улаживания одного дела, вынудили меня сломать руку одному из моих лучших друзей — тому, кого вы все знаете, — бедному Францу д'Эпине.

— Ах да, — сказал Дебрэ, — вы ведь дрались как-то раз; из-за чего же?

— Черт меня побери, если помню, — ответил Шато-Рено. — Но одно я помню отлично: не желая, чтобы такие таланты, как мои, дремали, я захотел испробовать на арабах новые пистолеты, которые мне подарили. Вследствие чего я сел на корабль в Оран, оттуда добрался до Константины, куда прибыл как раз вовремя, чтобы стать свидетелем снятия осады. Я отступал вместе со всеми целых двое суток. Я довольно сносно переносил дождь днем и холод ночью, но на третье утро моя лошадь околела от стужи. Бедное животное — привыкшая к попонам и к печке в конюшне, эта арабская лошадь оказалась не в силах вынести десять градусов мороза в Аравии.

— Вот почему вы хотите купить мою английскую лошадь, — сказал Дебрэ, — вы думаете, что она лучше перенесет холод.

— Вы ошибаетесь, ибо я дал зарок никогда не возвращаться в Африку.

— Стало быть, вы сильно струсили? — спросил Бошан.

— Да, признаться, и не без причины, — ответил Шато-Рено. — Я отступал пешком, так как лошадь моя пала. Шестеро арабов подскакали во весь опор, чтобы снести мне голову. Двоих я уложил из двуствольного ружья, еще двоих — из пистолетов, но тут я остался безоружным, а их оставалось еще двое; один схватил меня за волосы (вот почему я теперь ношу их так коротко, ведь никогда не знаешь, что может случиться), другой замахнулся ятаганом, и я уже чувствовал холодную сталь на своей шее, когда вот этот господин, которого вы видите здесь, бросился на них, застрелил того, кто держал меня за волосы, а другому раскроил череп своей саблей. Он взял на себя задачу спасти в тот день человеческую жизнь; случаю было угодно, чтобы этим человеком оказался я. Когда я разбогатею, я закажу статую Случая Кланьману или Марокетти.

— Да, — с улыбкой сказал Моррель, — это было пятого сентября, в годовщину того дня, когда мой отец был чудесным образом спасен; поэтому, насколько это в моих силах, я стараюсь отметить его каким-нибудь...

— Геройским поступком, — перебил Шато-Рено. — Выбор пал на меня. Но это еще не все — избавив меня от меча, он избавил меня и от холода, не поделившись со мной плащом, как святой Мартин, а отдав мне его целиком; затем и от голода, разделив со мной — угадайте что?

— Страсбургский пирог? — спросил Бошан.

— Нет, свою лошадь, от которой мы оба отрезали по куску и съели с большим аппетитом. Это было очень тяжело.

— Лошадь? — со смехом спросил Морсер.

— Нет, жертва, — ответил Шато-Рено, — спросите Дебрэ, пожертвовал бы он своим английским скакуном ради незнакомца?

— Ради незнакомца — нет, — сказал Дебрэ, — но ради друга, пожалуй, мог бы.

— Я предугадал, что вы станете моим другом, граф, — ответил Моррель, — к тому же, как я имел честь вам сказать, геройство или нет, жертва или нет, в тот день я был должен принести дар злой судьбе в возмещение тех милостей, что добрая судьба даровала нам в иные дни.

— История, на которую намекает господин Моррель, — продолжал Шато-Рено, — прекрасная история, которую он расскажет вам однажды, когда вы ближе с ним познакомитесь; сегодня же наполним наши желудки, а не память. В котором часу ты завтракаешь, Альбер?

— В половине одиннадцатого.

— Ровно? — спросил Дебрэ, вынимая часы.

— О, вы дадите мне пять минут отсрочки, — ответил Морсер, — ведь я тоже жду спасителя.

— Чьего?

— Моего собственного! — воскликнул Морсер. — Черт возьми! неужели вы думаете, что меня нельзя спасти так же, как всякого другого, и что только арабы рубят головы? Наш завтрак — филантропический, и за столом у нас будут — по крайней мере, я надеюсь — два благодетеля человечества.

— Что же нам делать? — сказал Дебрэ. — У нас всего одна Монтионовская премия.

— Что ж, ее дадут кому-нибудь, кто ничего не сделал, чтобы ее заслужить, — сказал Бошан, — так Академия чаще всего выпутывается из затруднения.

— А откуда он приезжает? — спросил Дебрэ. — Ты уже раз ответил на этот вопрос, но так неопределенно, что я осмеливаюсь задать его вторично.

— Право, — сказал Альбер, — не знаю; когда я приглашал его три месяца назад, он был тогда в Риме, но с тех пор кто знает, куда он мог отправиться?

— И ты думаешь, он способен быть точным? — спросил Дебрэ.

— Я думаю, он способен на все.

— Что ж, с пятью минутами отсрочки у нас остается всего десять.

— Я воспользуюсь ими, чтобы рассказать вам кое-что о моем госте.

— Прошу прощения, — перебил Бошан, — найдется ли в том, что ты собираешься нам рассказать, материал для статьи?

— Да, и притом для весьма любопытной.

— Тогда продолжай, ибо я вижу, что в Палату мне нынче утром не попасть, и надо это чем-то возместить.

— Я был в Риме во время последнего карнавала.

— Это мы знаем, — сказал Бошан.

— Да, но чего вы не знаете, так это того, что меня похитили разбойники.

— Нет никаких разбойников, — вскричал Дебрэ.

— Есть, и притом самые ужасные, вернее, самые восхитительные, ибо я нашел их достаточно безобразными, чтобы нагнать на меня страху.

— Полно, милый Альбер, — сказал Дебрэ, — признайся, что твой повар запаздывает, что устрицы не прибыли из Остенде или Марена и что ты, подобно госпоже де Ментенон, собираешься заменить блюдо рассказом. Скажи прямо; мы достаточно благовоспитанны, чтобы извинить тебя и выслушать твою историю, как бы баснословна она ни обещала быть.

— А я говорю вам, что, какой бы баснословной она ни казалась, я передаю ее как истинную от начала до конца. Разбойники похитили меня и отвели в мрачное место, называемое Катакомбами Святого Себастьяна.

— Я его знаю, — сказал Шато-Рено, — я едва не схватил там лихорадку.

— А я сделал больше, — ответил Морсер, — ибо я ее подхватил. Мне объявили, что я пленник, пока не заплачу сумму в четыре тысячи римских скудо — около двадцати четырех тысяч франков. К несчастью, у меня было не более полутора тысяч. Я был в конце своего путешествия и своего кредита. Я написал Францу — и будь он здесь, он подтвердил бы каждое слово, — я написал тогда Францу, что, если он не явится с четырьмя тысячами скудо до шести часов, то в десять минут седьмого я отправлюсь присоединиться к блаженным святым и славным мученикам, в чьем обществе я имел честь пребывать; и синьор Луиджи Вампа — таково было имя главаря этих разбойников — свято сдержал бы свое слово.

— Но Франц явился с четырьмя тысячами скудо, — сказал Шато-Рено. — Человеку, которого зовут Франц д'Эпине или Альбер де Морсер, не так уж трудно их раздобыть.

— Нет, он прибыл в сопровождении единственно того гостя, которого я собираюсь вам представить.

— А, этот господин — Геркулес, убивающий Кака, Персей, освобождающий Андромеду.

— Нет, он человек примерно моего роста.

— Вооруженный до зубов?

— У него не было даже вязальной спицы.

— Но он заплатил ваш выкуп?

— Он сказал два слова главарю, и я был свободен.

— И перед ним извинились за то, что вас похитили? — сказал Бошан.

— Именно так.

— Да ведь это второй Ариосто.

— Нет, его зовут граф Монте-Кристо.

— Нет никакого графа Монте-Кристо, — сказал Дебрэ.

— И я так не думаю, — прибавил Шато-Рено с видом человека, знающего всю европейскую знать в совершенстве.

— Знает ли кто-нибудь что-либо о графе Монте-Кристо?

— Он, возможно, из Святой земли, и один из его предков владел Голгофой, как Мортемары — Мертвым морем.

— Кажется, я могу помочь вашим изысканиям, — сказал Максимилиан. — Монте-Кристо — это островок, о котором я часто слышал от старых моряков, служивших у моего отца, — песчинка посреди Средиземного моря, атом в бесконечности.

— Именно! — воскликнул Альбер. — Так вот, тот, о ком я говорю, — властелин и повелитель этой песчинки, этого атома; титул графа он купил где-то в Тоскане.

— Значит, он богат?

— Полагаю, что да.

— Но это должно быть заметно.

— Вот тут-то вы и обманываетесь, Дебрэ.

— Я вас не понимаю.

— Читали ли вы «Тысячу и одну ночь»?

— Что за вопрос!

— Так вот, знаете ли вы, богаты или бедны те, кого вы там встречаете, не рубины ли и не алмазы ли их мешки с зерном? На вид они бедные рыбаки, и вдруг открывают некую таинственную пещеру, полную сокровищ Индии.

— И что же?

— А то, что мой граф Монте-Кристо — один из таких рыбаков. Он даже носит имя, взятое из этой книги, ибо называет себя Синдбадом-мореходом и владеет пещерой, полной золота.

— И вы видели эту пещеру, Морсер? — спросил Бошан.

— Нет, но Франц видел; ради всего святого, ни слова об этом при нём. Франц вошёл туда с завязанными глазами, и прислуживали ему немые и женщины, рядом с которыми Клеопатра показалась бы размалёванной уличной девкой. Правда, насчёт женщин он не вполне уверен, ибо они появились лишь после того, как он принял гашиш, так что то, что он принял за женщин, могло оказаться попросту рядом статуй.

Молодые люди посмотрели на Морсера так, будто хотели сказать: «Ты сошёл с ума или смеёшься над нами?»

— И я тоже, — задумчиво произнёс Моррель, — слышал нечто подобное от старого моряка по имени Пенелон.

— Ах, — воскликнул Альбер, — какое счастье, что господин Моррель приходит мне на помощь; вам ведь досадно, не правда ли, что он даёт нить к этому лабиринту?

— Дорогой Альбер, — сказал Дебрэ, — то, что вы нам рассказываете, до того необыкновенно…

— Ну да, потому что ваши послы и консулы вам об этом не рассказывают — у них нет времени. Они слишком заняты тем, что вмешиваются в дела своих путешествующих соотечественников.

— Ну вот, вы уже сердитесь и нападаете на наших бедных агентов. Как же вы хотите, чтобы они вас защищали? Палата что ни день урезает им жалованье, так что теперь у них его почти не осталось. Хотите быть послом, Альбер? Я отправлю вас в Константинополь.

— Ну нет, а то при первом же моём выступлении в пользу Мехмед-Али султан пришлёт мне шёлковый шнурок и прикажет моим секретарям удавить меня.

— Совершенно верно, — отозвался Дебрэ.

— Да, — сказал Альбер, — но всё это ничуть не касается существования графа Монте-Кристо.

— Помилуйте! всякий человек существует.

— Без сомнения, но не всякий одинаково; не у всякого есть чёрные рабы, княжеская свита, арсенал оружия, который сделал бы честь арабской крепости, лошади по шесть тысяч франков за каждую и гречанки-любовницы.

— А вы видели эту гречанку?

— И видел, и слышал. Видел её в театре, а слышал однажды утром, когда завтракал у графа.

— Так он всё-таки ест?

— Ест; но так мало, что это едва ли можно назвать едой.

— Должно быть, он вампир.

— Смейтесь, если угодно; графиня Г***, знавшая лорда Рутвена, утверждала, что граф — вампир.

— Ах, превосходно, — сказал Бошан. — Для человека, не связанного с газетами, вот вам достойный собрат знаменитого морского змея из «Конституционалиста».

— Дикие глаза, зрачки которых сужаются и расширяются по желанию, — подхватил Дебрэ, — сильно развитый лицевой угол, великолепный лоб, мертвенно-бледный цвет лица, чёрная борода, острые и белые зубы, безукоризненная учтивость.

— Именно так, Люсьен, — отвечал Морсер, — вы описали его черта за чертой. Да, учтивость острая и режущая. Этот человек не раз заставлял меня содрогаться; а однажды, когда мы присутствовали при казни, я думал, что упаду в обморок — скорее от того холодного и спокойного тона, каким он рассуждал о всевозможных пытках, нежели от вида палача и осуждённого.

— А не отвёл ли он вас к развалинам Колизея, чтобы высосать вашу кровь? — спросил Бошан.

— Или, освободив вас, не заставил ли подписать пылающий пергамент, уступив ему свою душу, как Исав уступил своё первородство?

— Насмехайтесь, насмехайтесь на здоровье, господа, — сказал Морсер, слегка задетый. — Когда я смотрю на вас, парижан, бездельников с Гентского бульвара или из Булонского леса, и думаю об этом человеке, мне кажется, что мы не одной с ним породы.

— Я весьма польщён, — отозвался Бошан.

— И всё же, — прибавил Шато-Рено, — ваш граф Монте-Кристо — славный малый, если не считать его маленьких дел с итальянскими разбойниками.

— Никаких итальянских разбойников не существует, — сказал Дебрэ.

— Никакого вампира, — воскликнул Бошан.

— Никакого графа Монте-Кристо, — прибавил Дебрэ. — Вот и половина одиннадцатого бьёт, Альбер.

— Признайтесь, что всё это вам приснилось, и сядем завтракать, — продолжал Бошан.

Но не успел ещё замереть бой часов, как Жермен возвестил: «Его сиятельство граф Монте-Кристо». Невольная дрожь, пробежавшая по всем, доказала, до какой степени рассказ Морсера подействовал на них, и сам Альбер не мог вполне сдержать внезапного волнения. Он не слышал ни того, как экипаж остановился на улице, ни шагов в передней; дверь отворилась сама собою, без единого звука. Граф вошёл, одетый с величайшей простотою, но самый взыскательный щёголь не нашёл бы ни к чему придраться в его туалете. Всё — шляпа, сюртук, перчатки, сапоги — было от первейших мастеров. На вид ему было не более тридцати пяти лет. Но всех поразило чрезвычайное его сходство с портретом, набросанным Дебрэ. Граф, улыбаясь, прошёл на середину комнаты и приблизился к Альберу, который поспешил ему навстречу, церемонно протягивая руку.

— Точность, — сказал Монте-Кристо, — есть вежливость королей, как выразился, кажется, один из ваших государей; но с путешественниками дело обстоит иначе. Тем не менее надеюсь, что вы извините мне те две-три секунды опоздания; пятьсот лье не проделаешь без некоторых затруднений, особенно во Франции, где, как видно, воспрещается бить почтальонов.

— Дорогой граф, — отвечал Альбер, — я как раз возвещал о вашем визите нескольким моим друзьям, которых пригласил вследствие обещания, оказать мне честь исполнить которое вы соблаговолили, и которых теперь имею честь вам представить. Вот граф Шато-Рено, чьё дворянство восходит к двенадцати пэрам и чьи предки имели место за Круглым столом; господин Люсьен Дебрэ, личный секретарь министра внутренних дел; господин Бошан, редактор газеты и гроза французского правительства, о котором, впрочем, несмотря на его всенародную известность, вы, быть может, и не слыхали в Италии, ибо там его газета запрещена; и господин Максимилиан Моррель, капитан спаги.

При этом имени граф, доселе приветствовавший каждого учтиво, но вместе с тем холодно и церемонно, шагнул вперёд, и лёгкий румянец окрасил его бледные щёки.

— Вы носите мундир новых французских завоевателей, сударь, — сказал он, — это красивый мундир.

Никто не мог бы сказать, отчего голос графа задрожал так глубоко и отчего сверкнул его взор, обыкновенно столь ясный, блестящий и прозрачный, когда ему было угодно.

— Вы никогда не видели наших африканцев, граф? — спросил Альбер.

— Никогда, — отвечал граф, к этому времени вполне уже овладевший собою.

— Так вот, под этим мундиром бьётся одно из самых храбрых и благородных сердец во всей армии.

— О, господин де Морсер, — прервал его Моррель.

— Позвольте мне продолжать, капитан. И мы только что узнали, — продолжал Альбер, — о новом его подвиге, до того геройском, что, хотя я вижу его сегодня впервые, прошу вас позволить мне представить его вам как моего друга.

При этих словах в лице Монте-Кристо ещё можно было приметить сосредоточенный взгляд, перемену в цвете лица и лёгкое дрожание века, что выдаёт волнение.

— Ах, у вас благородное сердце, — сказал граф, — тем лучше.

Это восклицание, отвечавшее скорее собственной мысли графа, нежели тому, что говорил Альбер, удивило всех и в особенности Морреля, который с изумлением взглянул на Монте-Кристо. Но в то же время интонация была так мягка, что, сколь ни странной казалась эта фраза, оскорбиться ею было невозможно.

— Отчего бы ему в этом сомневаться? — сказал Бошан Шато-Рено.

— В самом деле, — отвечал тот, который своим аристократическим взглядом и своим знанием света разом проник всё, что было доступно проникновению в Монте-Кристо, — Альбер нас не обманул, ибо граф — существо весьма своеобразное. Что вы скажете, Моррель?

— Честное слово, в нём есть что-то открытое, что мне по душе, несмотря на странное замечание, которое он сделал на мой счёт.

— Господа, — сказал Альбер, — Жермен извещает меня, что завтрак подан. Дорогой граф, позвольте указать вам дорогу. — Они молча прошли в столовую, и каждый занял своё место.

— Господа, — сказал граф, садясь, — позвольте мне сделать признание, которое должно послужить оправданием любой неучтивости, какую я могу допустить. Я чужестранец, и чужестранец до такой степени, что нахожусь в Париже впервые в жизни. Французский образ жизни мне совершенно неведом, и до сего дня я держался восточных обычаев, во всём противоположных парижским. А потому прошу вас извинить меня, если вы найдёте во мне что-либо слишком турецкое, слишком итальянское или слишком арабское. Ну, а теперь давайте завтракать.

— С каким видом он всё это говорит, — пробормотал Бошан. — Решительно, это великий человек.

— Великий человек у себя на родине, — прибавил Дебрэ.

— Великий человек в любой стране, господин Дебрэ, — сказал Шато-Рено.

Граф, как, вероятно, помнит читатель, был весьма умеренным гостем. Альбер заметил это, высказав опасение, как бы парижский образ жизни с самого начала не пришёлся путешественнику не по вкусу в самом существенном пункте.

— Дорогой граф, — сказал он, — боюсь одного: как бы стол на улице Эльдер не понравился вам меньше, чем на площади Испании. Мне следовало бы посоветоваться с вами об этом и приготовить несколько блюд нарочно для вас.

— Знай вы меня лучше, — отвечал граф с улыбкою, — вы не стали бы и на мгновение задумываться о подобном для такого путешественника, как я, который поочерёдно питался макаронами в Неаполе, полентой в Милане, олья-подридой в Валенсии, пловом в Константинополе, карри в Индии и ласточкиными гнёздами в Китае. Я ем везде и всё, только ем очень мало; и сегодня, когда вы упрекаете меня в отсутствии аппетита, — как раз мой день аппетита, ибо я не ел со вчерашнего утра.

— Как, — вскричали все гости, — вы не ели двадцать четыре часа?

— Нет, — отвечал граф, — мне пришлось свернуть с дороги, чтобы навести кое-какие справки под Нимом, так что я несколько запоздал и потому не пожелал останавливаться.

— И вы поели в карете? — спросил Морсер.

— Нет, я спал, как обыкновенно делаю, когда устал, но не имею духа развлекаться, или когда голоден, но не чувствую расположения есть.

— Но вы можете уснуть, когда вам угодно, сударь? — спросил Моррель.

— Да.

— У вас есть на то средство?

— Безотказное.

— Оно было бы для нас бесценно в Африке, где не всегда есть что поесть, а пить и подавно почти нечего.

— Да, — сказал Монте-Кристо, — но, к несчастью, средство, превосходное для такого человека, как я, было бы весьма опасно, будучи применено к целой армии, которая могла бы и не проснуться, когда в том явится нужда.

— А нельзя ли узнать, что это за средство? — спросил Дебрэ.

— О, отчего же, — отвечал Монте-Кристо, — я не делаю из него тайны. Это смесь превосходного опиума, за которым я сам ездил в Кантон, дабы иметь его в чистом виде, и лучшего гашиша, что произрастает на Востоке, то есть между Тигром и Евфратом. Эти два вещества смешиваются в равных долях и скатываются в пилюли. Через десять минут после приёма наступает действие. Спросите барона Франца д'Эпине; кажется, он однажды их отведал.

— Да, — отвечал Морсер, — он мне что-то об этом говорил.

— Но, — сказал Бошан, который, как и подобает журналисту, был весьма недоверчив, — вы всегда носите это зелье при себе?

— Всегда.

— Не будет ли нескромностью попросить показать эти драгоценные пилюли? — продолжал Бошан, надеясь застать его врасплох.

— Отнюдь, сударь, — отвечал граф; и он извлёк из кармана дивный ларчик, выточенный из цельного изумруда и закрытый золотою крышкой, которая отвинчивалась и давала проход небольшому шарику зеленоватого цвета величиною с горошину. Этот шарик издавал едкий и проникающий запах. В изумруде было ещё четыре или пять таких же, а вмещал он около дюжины. Ларчик обошёл вокруг стола, но переходил из рук в руки скорее ради того, чтобы рассмотреть чудесный изумруд, нежели чтобы видеть пилюли.

— И это ваш повар готовит вам эти пилюли? — спросил Бошан.

— О нет, сударь, — отвечал Монте-Кристо, — я не выдаю таким образом своих наслаждений черни. Я недурной химик и сам приготовляю свои пилюли.

— Это великолепный изумруд, и притом самый большой, какой я когда-либо видел, — сказал Шато-Рено, — хотя у моей матушки есть несколько замечательных фамильных драгоценностей.

— У меня их было три таких, — отвечал Монте-Кристо. — Один я подарил султану, который вправил его в свою саблю; другой — святому отцу нашему Папе, который велел укрепить его в своей тиаре, напротив другого, почти столь же крупного, хотя и не столь чистой воды, поднесённого императором Наполеоном его предшественнику Пию Седьмому. Третий я оставил себе и велел его выдолбить, что уменьшило его ценность, но сделало более удобным для той цели, какую я имел в виду.

Все с изумлением смотрели на Монте-Кристо; он говорил с такой простотою, что было очевидно: либо он говорит правду, либо он безумен. Однако вид изумруда естественно склонял их к первому предположению.

— А что дали вам эти два государя в обмен на столь великолепные дары? — спросил Дебрэ.

— Султан — свободу женщины, — отвечал граф, — Папа — жизнь человека; так что однажды в жизни я был столь же могуществен, как если бы небо привело меня в этот мир на ступенях трона.

— И это Пеппино вы спасли, не так ли? — вскричал Морсер. — Это для него вы добились помилования?

— Быть может, — с улыбкой отвечал граф.

— Дорогой граф, вы и представить себе не можете, какое удовольствие мне доставляет слушать ваши речи, — сказал Морсер. — Я заранее описал вас моим друзьям как чародея из «Тысячи и одной ночи», как волшебника Средневековья; но парижане так изощрены в парадоксах, что принимают за прихоти воображения самые неоспоримые истины, стоит лишь этим истинам не входить в круг их повседневного существования. Вот, к примеру, Дебрэ, который читает, и Бошан, который печатает каждый день: «Член Жокей-клуба был остановлен и ограблен на Бульваре»; «четыре человека были убиты на улице Сен-Дени» или «в предместье Сен-Жермен»; «десять, пятнадцать, а то и двадцать воров были задержаны в кафе на бульваре Тампль или в термах Юлиана», — и однако же эти самые люди отрицают существование разбойников в Маремме, в Римской Кампанье или на Понтийских болотах. Расскажите же им сами, что я был захвачен разбойниками и что без вашего великодушного заступничества я и по сей день покоился бы в катакомбах Святого Себастьяна, вместо того чтобы принимать их в моём скромном жилище на улице Эльдер.

— Ах, — сказал Монте-Кристо, — вы ведь обещали мне никогда не упоминать об этом случае.

— Не я давал такое обещание! — вскричал Морсер. — Должно быть, это был кто-то другой, кого вы спасли точно таким же образом и о ком вы позабыли. Прошу вас, расскажите об этом, ибо я, надеюсь, поведаю не только то немногое, что мне известно, но и многое из того, чего я не знаю.

— Мне кажется, — с улыбкой возразил граф, — что вы играли в этом деле достаточно важную роль, чтобы знать не хуже меня, как всё было.

— Что ж, обещаете ли вы, если я расскажу всё, что знаю, поведать в свой черёд всё, чего я не знаю?

— Это будет только справедливо, — отвечал Монте-Кристо.

— Так вот, — сказал Морсер, — в течение трёх дней я воображал себя предметом любезного внимания некоей маски, которую принимал за потомка Туллии или Поппеи, тогда как на самом деле был всего лишь предметом внимания одной contadina, — и я говорю contadina, чтобы не сказать «крестьянка». Знаю я вот что: подобно глупцу, ещё большему глупцу, чем тот, о ком я только что говорил, я принял за эту крестьянку молодого разбойника лет пятнадцати-шестнадцати, с безбородым подбородком и тонким станом, который, в тот самый миг, когда я собирался запечатлеть на его устах целомудренный поцелуй, приставил мне к виску пистолет и с помощью семи или восьми других повёл, а вернее, поволок меня в катакомбы Святого Себастьяна, где я обнаружил весьма образованного атамана разбойников, углублённого в чтение «Записок» Цезаря; он соблаговолил оторваться от книги, дабы известить меня, что если к шести часам следующего утра четыре тысячи пиастров не будут внесены на его счёт у его банкира, то в четверть седьмого я перестану существовать. Письмо это и поныне можно увидеть, ибо оно хранится у Франца д'Эпине, подписано мною и снабжено припиской господина Луиджи Вампа. Вот всё, что мне известно; но я не знаю, граф, каким образом вам удалось внушить столь великое почтение римским разбойникам, которые обыкновенно так мало что почитают. Уверяю вас, мы с Францем не могли надивиться.

— Ничего не может быть проще, — отвечал граф. — Я знавал прославленного Вампа более десяти лет. Когда он был ещё совсем ребёнком и всего лишь пастухом, я дал ему несколько золотых монет за то, что он указал мне дорогу, а он, желая отблагодарить меня, подарил мне кинжал, рукоять которого вырезал собственной рукою и который вы, быть может, видели в моём собрании оружия. Позднее — то ли он забыл об этом обмене подарками, который должен был бы скрепить нашу дружбу, то ли попросту меня не признал, — но он вздумал захватить меня; вышло же, напротив, что это я взял в плен его самого и с дюжину его молодцов. Я мог бы выдать его римскому правосудию, которое довольно скоро на расправу и было бы особенно скоро с ним; но я не сделал ничего подобного — я отпустил его и его шайку восвояси.

— С условием, чтобы они больше не грешили, — смеясь, сказал Бошан. — Как видно, они сдержали своё слово.

— Нет, сударь, — отвечал Монте-Кристо, — всего лишь с условием, чтобы они щадили меня самого и моих друзей. Быть может, то, что я сейчас скажу, покажется вам странным, ведь вы социалисты и превозносите человечество и свой долг перед ближним; но я никогда не стремлюсь оберегать общество, которое не оберегает меня и которое, скажу более, обыкновенно занимается мною лишь затем, чтобы мне повредить; и вот, отводя ему в моём уважении низкое место и сохраняя по отношению к нему нейтралитет, я делаю так, что уже общество и мой ближний остаются в долгу передо мною.

— Браво! — вскричал Шато-Рено. — Вы первый человек, встреченный мною, у которого достало мужества проповедовать эгоизм. Браво, граф, браво!

— По крайней мере, это откровенно, — сказал Моррель. — Но я уверен, что граф не сожалеет о том, что однажды отступил от принципов, которые он столь смело провозгласил.

— В чём же я отступил от этих принципов, сударь? — спросил Монте-Кристо, невольно взглянув на Морреля с такой пристальностью, что молодой человек два или три раза не смог выдержать этого ясного и пронзительного взгляда.

— Мне кажется, — отвечал Моррель, — что, освободив господина де Морсера, которого вы вовсе не знали, вы сделали добро ближнему и обществу.

— Коего он есть блистательнейшее украшение, — вставил Бошан, осушая бокал шампанского.

— Дорогой граф, — вскричал Морсер, — вы попались — вы, один из самых грозных логиков, каких я знаю, — и вам придётся признать неоспоримо доказанным, что вы вовсе не эгоист, а филантроп. Ах, вы называете себя человеком Востока, левантинцем, мальтийцем, индусом, китайцем; ваше родовое имя — Монте-Кристо; Синдбад-Мореход — ваше крестильное прозвание; и однако же в первый день, ступив на землю Парижа, вы невольно обнаруживаете величайшую добродетель, или, вернее, главный порок нас, чудаковатых парижан, — а именно: вы приписываете себе пороки, которых у вас нет, и скрываете добродетели, которыми обладаете.

— Дорогой виконт, — отвечал Монте-Кристо, — я не вижу во всём, что сделал, ничего, что заслуживало бы ни от вас, ни от этих господ тех мнимых похвал, которые я услышал. Вы не были мне чужим, ибо я узнал вас с той поры, как уступил вам две комнаты, пригласил вас к себе завтракать, дал вам один из моих экипажей, любовался вместе с вами карнавалом и видел рядом с вами из окна на площади Пополо ту казнь, которая так вас потрясла, что вы едва не лишились чувств. Я обращусь к любому из этих господ: мог ли я оставить моего гостя в руках гнусного разбойника, как вы его называете? К тому же, знаете ли, у меня была мысль, что вы могли бы ввести меня в некоторые парижские салоны, когда я приеду во Францию. Прежде вы, быть может, считали это решение туманным замыслом, но нынче видите, что оно было явью, и вам придётся ему покориться под страхом нарушить данное слово.

— Я сдержу его, — отвечал Морсер, — но боюсь, что вы будете сильно разочарованы, привыкнув к живописным событиям и фантастическим горизонтам. Среди нас вы не встретите ни одного из тех приключений, к которым вас так приучило ваше полное опасностей существование; наш Чимборасо — это Монмартр, наши Гималаи — это Мон-Валерьен, наша Великая пустыня — это Гренельская равнина, где сейчас бурят артезианский колодец, дабы поить караваны. Воров у нас предостаточно, хотя и не столько, сколько говорят; но эти воры куда больше трепещут перед полицейским, нежели перед вельможей. Франция столь прозаична, а Париж столь цивилизованный город, что во всех его восьмидесяти пяти департаментах — я говорю восемьдесят пять, ибо не считаю Корсику, — итак, во всех этих восьмидесяти пяти департаментах вы не найдёте ни единого холма, на котором не стоял бы телеграф, ни единого грота, в котором комиссар полиции не установил бы газового фонаря. Есть лишь одна услуга, которую я могу вам оказать, и ради неё я всецело отдаю себя в ваше распоряжение, а именно: представлять вас, или поручать моим друзьям представлять вас, всюду; впрочем, вы и не нуждаетесь ни в ком, чтобы вас представили, — с вашим именем, вашим состоянием и вашим талантом (Монте-Кристо поклонился с несколько ироничной улыбкой) вы можете являться где угодно и всюду будете приняты с почётом. Полезен я могу быть лишь в одном: если знание парижских обычаев, способов устроиться поудобнее или расположения лавок может вам пригодиться, вы можете положиться на меня в подыскании подходящего жилища. Я не смею предложить вам разделить со мною мои покои, как вы разделили со мною ваши в Риме, — я, не исповедующий эгоизма, но тем не менее эгоист по преимуществу; ибо, кроме меня, в этих комнатах не поместится и лишней тени, разве что тень эта будет женскою.

— Ах, — сказал граф, — вот весьма супружеская оговорка; помнится, в Риме вы обмолвились о задуманной женитьбе. Могу ли я вас поздравить?

— Дело всё ещё в замысле.

— А кто говорит «в замысле», тот подразумевает «уже решено», — заметил Дебрэ.

— Нет, — отвечал Морсер, — мой отец весьма озабочен этим; и я надеюсь вскоре представить вам если не мою супругу, то по крайней мере мою невесту — мадемуазель Эжени Данглар.

— Эжени Данглар, — сказал Монте-Кристо. — Скажите, не барон ли Данглар её отец?

— Да, — отвечал Морсер, — барон новоиспечённый.

— Что за важность, — сказал Монте-Кристо, — если он оказал государству услуги, заслуживающие подобного отличия?

— Огромные, — отвечал Бошан. — Хотя в душе он либерал, в тысяча восемьсот двадцать девятом году он выхлопотал заём в шесть миллионов для Карла Десятого, который и пожаловал ему баронство и крест Почётного легиона; так что ленту он носит не в жилетном кармане, как вы могли бы подумать, а в петлице.

— Ах, — со смехом перебил его Морсер, — Бошан, Бошан, приберегите это для «Корсара» или «Шаривари», а моего будущего тестя пощадите при мне. — Затем, обернувшись к Монте-Кристо, он прибавил: — Вы сейчас произнесли его имя так, будто знакомы с бароном?

— Я его не знаю, — отвечал Монте-Кристо, — но, вероятно, скоро с ним познакомлюсь, ибо на его имя мне открыт кредит домами Ричард и Блаунт в Лондоне, Арштейн и Эскелес в Вене и Томсон и Френч в Риме. — Произнося два последних имени, граф взглянул на Максимилиана Морреля. Если незнакомец рассчитывал произвести впечатление на Морреля, то он не ошибся — Максимилиан вздрогнул, словно от электрического удара.

— Томсон и Френч, — сказал он, — вам знаком этот дом, сударь?

— Это мои банкиры в столице христианского мира, — спокойно отвечал граф. — Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен своим влиянием на них?

— О граф, вы, быть может, могли бы помочь мне в розысках, которые до сей поры оставались бесплодными. Этот дом в былые годы оказал нашему великую услугу и, не знаю уж по какой причине, всегда отрицал, что оказал нам эту услугу.

— Я к вашим услугам, — сказал Монте-Кристо, кланяясь.

— Но, — продолжал Морсер, — говоря о Дангларе, мы странным образом отвлеклись от предмета. Мы толковали о подходящем жилище для графа Монте-Кристо. Итак, господа, давайте все предложим какое-нибудь место. Где нам поселить этого нового гостя в нашей великой столице?

— В предместье Сен-Жермен, — сказал Шато-Рено. — Граф найдёт там прелестный особняк с двором и садом.

— Ба! Шато-Рено, — возразил Дебрэ, — вы только и знаете, что ваше унылое и мрачное предместье Сен-Жермен; не слушайте его, граф, — поселитесь в квартале Шоссе-д'Антен, вот истинный центр Парижа.

— Бульвар Оперы, — сказал Бошан, — второй этаж, дом с балконом. Граф велит перенести туда свои подушки из серебряной парчи и, покуривая чубук, будет любоваться, как весь Париж проходит перед его глазами.

— Так у вас нет никакого предложения, Моррель? — спросил Шато-Рено. — Вы ничего не предлагаете.

— О нет, напротив, — с улыбкой отвечал молодой человек, — у меня есть одно, но я ожидал, что графа соблазнит какое-нибудь из блистательных предложений, ему сделанных; однако, поскольку он не откликнулся ни на одно из них, я решаюсь предложить ему покои в прелестном особняке в стиле Помпадур, где вот уже год живёт моя сестра, на улице Меле.

— У вас есть сестра? — спросил граф.

— Да, сударь, и превосходнейшая сестра.

— Замужем?

— Скоро девять лет.

— Счастлива? — снова спросил граф.

— Настолько счастлива, насколько это дозволено существу человеческому, — отвечал Максимилиан. — Она вышла за человека, которого любила и который остался нам верен в дни нашего разорения, — за Эмманюэля Эрбо.

Монте-Кристо неприметно улыбнулся.

— Я живу там во время моих отпусков, — продолжал Максимилиан, — и я, вместе с моим зятем Эмманюэлем, буду в распоряжении графа всякий раз, как он сочтёт нужным оказать нам честь.

— Одну минуту, — вскричал Альбер, не дав Монте-Кристо времени ответить. — Берегитесь, вы собираетесь заточить путешественника, Синдбада-Морехода, человека, приехавшего повидать Париж; вы хотите сделать из него патриарха.

— О нет, — сказал Моррель, — моей сестре двадцать пять лет, моему зятю тридцать, они веселы, молоды и счастливы. К тому же граф будет у себя дома и станет видеться с ними лишь тогда, когда сам того пожелает.

— Благодарю вас, сударь, — сказал Монте-Кристо. — Я удовольствуюсь тем, что буду представлен вашей сестре и её супругу, если вы окажете мне честь меня познакомить; но я не могу принять предложение ни одного из этих господ, ибо жилище моё уже готово.

— Как, — вскричал Морсер, — так вы едете в гостиницу? Это будет для вас очень скучно.

— Разве в Риме я был так плохо устроен? — с улыбкой сказал Монте-Кристо.

— Чёрт возьми! В Риме вы истратили пятьдесят тысяч пиастров на убранство ваших покоев, но, полагаю, вы не расположены тратить подобную сумму что ни день.

— Не это меня удержало, — отвечал Монте-Кристо, — но, решив иметь собственный дом, я послал вперёд моего камердинера, и он к этому времени должен был уже купить и обставить дом.

— Так у вас есть камердинер, знающий Париж? — спросил Бошан.

— Он в Париже впервые. Он чернокожий и нем, — отвечал Монте-Кристо.

— Это Али! — вскричал Альбер среди всеобщего изумления.

— Да, тот самый Али, мой нубийский немой, которого вы, помнится, видели в Риме.

— Разумеется, — сказал Морсер, — я прекрасно его помню. Но как вы могли поручить нубийцу купить дом, а немому — его обставить? Он всё сделает не так.

— Не заблуждайтесь, сударь, — возразил Монте-Кристо, — я совершенно уверен, что, напротив, он выберет всё именно так, как мне угодно. Ему ведомы мои вкусы, мои прихоти, мои нужды. Он здесь уже неделю и, с чутьём гончей, охотится в одиночку. Он всё устроит для меня. Он знал, что я приеду сегодня в десять; в девять он уже поджидал меня у заставы Фонтенбло. Он вручил мне вот эту бумагу; в ней указан номер моего нового жилища; прочтите сами, — и Монте-Кристо передал Альберу листок.

— А, вот это поистине оригинально, — сказал Бошан.

— И вполне по-княжески, — прибавил Шато-Рено.

— Как, вы не знаете собственного дома? — спросил Дебрэ.

— Нет, — отвечал Монте-Кристо, — я говорил вам, что не желал опоздать; я оделся в карете и вышел у дверей виконта. — Молодые люди переглянулись; они не знали, не разыгрывает ли Монте-Кристо комедию, но каждое его слово дышало такой простотой, что невозможно было предположить, будто он лжёт, — да и к чему бы ему лгать?

— Стало быть, — сказал Бошан, — нам придётся довольствоваться тем, что мы окажем графу все те скромные услуги, какие в нашей власти. Я, в моём качестве журналиста, открываю ему двери всех театров.

— Благодарю вас, сударь, — отозвался Монте-Кристо, — моему управляющему велено взять ложу в каждом театре.

— И ваш управляющий тоже нубиец? — спросил Дебрэ.

— Нет, он ваш соотечественник, если корсиканец может быть чьим-либо соотечественником. Но вы его знаете, господин де Морсер.

— Уж не тот ли это достойный господин Бертуччо, который так превосходно умеет нанимать окна?

— Он самый; вы видели его в тот день, когда я имел честь принимать вас; он был солдатом, контрабандистом — словом, кем угодно. Я не поручился бы, что он не имел кое-каких дел с полицией из-за какого-нибудь пустяка — удара ножом, к примеру.

— И этого честного гражданина вы избрали себе в управляющие, — сказал Дебрэ. — На сколько же он вас обкрадывает ежегодно?

— Право слово, — отвечал граф, — не более всякого другого. Я убеждён, что он мне подходит, не ведает невозможного, — а потому я его держу.

— Итак, — продолжал Шато-Рено, — коль скоро у вас есть дом, управляющий и особняк на Елисейских полях, вам недостаёт лишь возлюбленной. — Альбер улыбнулся. Он вспомнил прекрасную гречанку, которую видел в ложе графа в театрах Арджентина и Валле.

— У меня есть кое-что получше, — сказал Монте-Кристо, — у меня есть невольница. Вы добываете себе любовниц в Опере, в Водевиле или в театре Варьете; я же купил свою в Константинополе; она обошлась мне дороже, зато мне нечего опасаться.

— Но вы забываете, — со смехом возразил Дебрэ, — что мы, франки, по имени франки и по натуре вольны, как говаривал король Карл, и что, едва она ступит на землю Франции, ваша невольница обретёт свободу.

— А кто ей об этом скажет?

— Первый же, кто её увидит.

— Она говорит лишь по-новогречески.

— Тогда дело иное.

— Но хоть увидеть-то её мы сможем? — спросил Бошан. — Или вы держите евнухов наравне с немыми?

— О нет, — отвечал Монте-Кристо, — так далеко в жестокости я не захожу. Всякий, кто меня окружает, волен покинуть меня, и, уйдя, не будет более нуждаться ни во мне, ни в ком-либо ещё; быть может, именно поэтому они меня и не покидают.

Уже давно перешли к десерту и сигарам.

— Дорогой Альбер, — сказал Дебрэ, поднимаясь, — половина третьего. Ваш гость очарователен, но порой приходится покидать лучшее общество ради худшего. Мне надо вернуться к министру. Я расскажу ему о графе, и мы вскоре узнаем, кто он таков.

— Берегитесь, — отозвался Альбер, — это ещё никому не удавалось.

— О, у нас три миллиона на полицию; правда, они почти всегда истрачены заранее, но всё равно у нас останется тысяч пятьдесят франков на это дело.

— И когда узнаете, вы мне скажете?

— Обещаю. До свидания, Альбер. Господа, честь имею.

Выходя из комнаты, Дебрэ громко крикнул:

— Мою карету!

— Браво, — сказал Бошан Альберу, — я не поеду в Палату, но мне есть что предложить моим читателям получше, чем речь господина Данглара.

— Ради всего святого, Бошан, — возразил Морсер, — не лишайте меня заслуги вводить его повсюду. Разве он не своеобразен?

— Он более чем своеобразен, — отвечал Шато-Рено, — он один из самых необыкновенных людей, каких я встречал в жизни. Вы едете, Моррель?

— Как только вручу графу мою карточку; он обещал навестить нас на улице Меле, дом номер четырнадцать.

— Будьте покойны, я не премину это сделать, — отозвался граф с поклоном.

И Максимилиан Моррель вышел из комнаты вместе с бароном де Шато-Рено, оставив Монте-Кристо наедине с Морсером.