Глава 35 из 117

Глава 35. La Mazzolata

— Господа, — сказал граф Монте Кристо, входя, — прошу простить меня за то, что я упредил ваш визит; но я боялся потревожить вас, явившись раньше в ваши покои; к тому же вы дали мне знать, что придёте ко мне, а потому я и держал себя в вашем распоряжении.

— Мы с Францем должны благодарить вас тысячу раз, граф, — отвечал Альбер, — вы вызволили нас из немалого затруднения, ибо мы уже готовы были изобрести какой-нибудь совершенно фантастический экипаж, когда до нас дошло ваше дружеское приглашение.

— В самом деле, — отозвался граф, знаком приглашая молодых людей сесть. — Виноват этот болван Пастрини, из-за которого я не пришёл раньше вам на помощь в вашем стеснении. Он ни словом не обмолвился мне о вашем затруднении, хотя ему известно, что, живя одиноко и обособленно, я ищу всякого случая свести знакомство с моими соседями. Едва я узнал, что могу хоть чем-нибудь быть вам полезен, я с величайшей охотой воспользовался случаем предложить вам свои услуги.

Молодые люди поклонились. Франц пока не находил, что сказать; он ни на что ещё не решился, и, поскольку ничто в обращении графа не выказывало желания, чтобы Франц его узнал, он не знал, намекнуть ли на прошлое или подождать новых доказательств; к тому же, хотя он был уверен, что именно этот человек сидел в ложе накануне вечером, он не мог с той же уверенностью утверждать, что это тот самый, кого он видел в Колизее. А потому он решил предоставить событиям идти своим чередом, не делая графу никаких прямых намёков. Притом у него было и то преимущество, что он владел тайной графа, тогда как граф не имел никакой власти над Францем, которому нечего было скрывать. Однако он решил навести разговор на предмет, способный, быть может, рассеять его сомнения.

— Граф, — сказал он, — вы предложили нам места в вашей карете и у ваших окон во дворце Роспо́ли. Не можете ли вы сказать, откуда нам удастся увидеть площадь дель Пополо?

— Ах, — небрежно произнёс граф, внимательно глядя на Морсера, — не готовится ли на площади дель Пополо нечто вроде казни?

— Да, — отвечал Франц, видя, что граф сам подходит к тому, чего он желал.

— Постойте, кажется, я велел вчера моему управляющему заняться этим; быть может, я смогу оказать вам и эту небольшую услугу.

Он протянул руку и трижды позвонил.

— Занимались ли вы когда-нибудь, — спросил он у Франца, — вопросом о том, как употреблять время и упрощать способ призывать своих слуг? Я — да. Когда я звоню раз — это для моего камердинера; два раза — для дворецкого; три раза — для управляющего. Так я не теряю ни минуты, ни слова. Вот и он.

Вошёл человек лет сорока пяти или пятидесяти, как две капли воды похожий на того контрабандиста, что ввёл Франца в пещеру; но он, казалось, не узнал его. Было очевидно, что он получил свои наставления.

— Господин Бертуччо, — сказал граф, — вы достали мне окна с видом на площадь дель Пополо, как я приказал вам вчера?

— Да, ваше сиятельство, — отвечал управляющий, — но было уже очень поздно.

— Разве я не сказал вам, что желаю их иметь? — возразил граф, нахмурившись.

— И ваше сиятельство их имеет, хотя они были сняты князем Лобаньевым; но мне пришлось заплатить сто…

— Довольно, довольно, господин Бертуччо; избавьте этих господ от всех этих домашних забот. Окно у вас есть, этого достаточно. Отдайте распоряжения кучеру и будьте наготове на лестнице, чтобы проводить нас туда.

Управляющий поклонился и уже собирался выйти из комнаты.

— Ах! — продолжал граф, — будьте так добры, спросите Пастрини, получил ли он tavoletta и может ли прислать нам сведения о казни.

— В этом нет нужды, — сказал Франц, доставая свою записную книжку, — ибо я видел это объявление и списал его.

— Отлично, вы можете удалиться, господин Бертуччо; вы мне более не нужны. Дайте знать, когда завтрак будет готов. А эти господа, — прибавил он, обращаясь к обоим друзьям, — надеюсь, окажут мне честь позавтракать со мной?

— Но, дорогой граф, — сказал Альбер, — мы злоупотребим вашей любезностью.

— Ничуть; напротив, вы доставите мне большое удовольствие. Один из вас, а быть может, и оба, отплатите мне тем же в Париже. Господин Бертуччо, поставьте три прибора.

Затем он взял из рук Франца записную книжку. «Извещаем, — прочёл он тем же тоном, каким читал бы газету, — что сегодня, 23 февраля, будут казнены Андреа Рондоло, повинный в убийстве почтенного и уважаемого дона Чезаре Торлини, каноника церкви Святого Иоанна Латеранского, и Пеппино, по прозванию Рокка Приори, изобличённый в сообщничестве с гнусным разбойником Луиджи Вампой и людьми его шайки».

«Гм! Первый будет mazzolato, второй decapitato». Да, — продолжал граф, — сперва так и было положено; но, кажется, со вчерашнего дня в порядке церемонии произошла некоторая перемена.

— В самом деле? — сказал Франц.

— Да, я провёл вечер у кардинала Роспильози, и там речь зашла о чём-то вроде помилования для одного из этих двоих.

— Для Андреа Рондоло? — спросил Франц.

— Нет, — небрежно отвечал граф, — для другого (он взглянул в записную книжку, словно припоминая имя), для Пеппино, по прозванию Рокка Приори. Итак, вы лишитесь зрелища гильотинирования; но mazzolata остаётся, а это казнь весьма любопытная, когда видишь её впервые, да и во второй раз, тогда как та, другая, как вы знаете, весьма проста. Mandaïa никогда не даёт промаха, никогда не дрожит, никогда не бьёт тридцать раз впустую, как тот солдат, что обезглавливал графа де Шале и нежному попечению которого Ришелье, без сомнения, поручил страдальца. Ах, — прибавил граф презрительным тоном, — не говорите мне о европейских казнях, они пребывают в младенчестве, вернее — в дряхлости жестокости.

— Право, граф, — отвечал Франц, — можно подумать, что вы изучили различные пытки всех народов мира.

— По крайней мере, немного найдётся таких, которых я не видел, — холодно сказал граф.

— И вы находили удовольствие в созерцании этих ужасных зрелищ?

— Первым моим чувством был ужас, вторым — равнодушие, третьим — любопытство.

— Любопытство — вот страшное слово.

— Отчего же? В жизни наша величайшая забота — смерть; так не любопытно ли изучать различные пути, какими душа и тело могут разлучиться, и то, как, сообразно различным своим характерам, темпераментам и даже различным обычаям своих стран, разные люди переносят переход от жизни к смерти, от бытия к небытию? Что до меня, могу вас уверить в одном: чем больше видишь, как умирают другие, тем легче становится умереть самому; и, по моему мнению, смерть может быть пыткой, но она не есть искупление.

— Я не совсем вас понимаю, — отвечал Франц, — прошу вас, объясните вашу мысль, ибо вы возбуждаете во мне любопытство до крайней степени.

— Слушайте, — сказал граф, и глубокая ненависть проступила на его лице, как у всякого другого прилила бы к лицу кровь. — Если бы человек неслыханными, мучительными пытками погубил вашего отца, вашу мать, вашу невесту — существо, которое, будучи вырвано у вас, оставило в вашей груди опустошение, рану, что никогда не затянется, — неужели вы полагаете, что возмездие, которое даёт вам общество, достаточно, когда оно вводит нож гильотины меж основанием затылка и трапециевидными мышцами убийцы и позволяет тому, кто причинил вам годы душевных страданий, отделаться несколькими мгновениями телесной боли?

— Да, я знаю, — сказал Франц, — что человеческое правосудие бессильно нас утешить; оно может дать кровь за кровь, вот и всё; но требовать от него должно лишь то, что в его власти даровать.

— Приведу вам ещё один случай, — продолжал граф, — тот, где общество, задетое смертью одного из своих членов, мстит за смерть смертью. Но разве нет тысячи пыток, которыми можно заставить человека страдать, а общество и не подумает о том, и не предложит ему даже тех недостаточных средств мести, о которых мы только что говорили? Разве нет преступлений, для которых кол турок, персидские бурава, костёр и клеймо индейцев-ирокезов оказались бы карами недостаточными и которые остаются безнаказанными обществом? Отвечайте, разве не существует таких преступлений?

— Да, — отвечал Франц, — и именно для их наказания терпима дуэль.

— Ах, дуэль! — воскликнул граф. — Клянусь честью, приятный способ достигать своей цели, когда цель эта — мщение! Человек похитил вашу возлюбленную, человек обольстил вашу жену, человек обесчестил вашу дочь; он превратил всю жизнь того, кто вправе был ждать от неба той доли счастья, что бог обещал каждому из своих созданий, в существование, полное горя и позора; и вы полагаете, что отомщены, оттого что пустили пулю в голову или пронзили шпагой грудь того, кто вселил безумие в ваш мозг и отчаяние в ваше сердце. И вспомните к тому же, что часто именно он выходит победителем из схватки, оправданный от всякого преступления в глазах света. Нет, нет, — продолжал граф, — если бы мне пришлось мстить за себя, я мстил бы не так.

— Так вы порицаете дуэль? Вы не стали бы драться? — спросил, в свою очередь, Альбер, изумлённый этой странной теорией.

— О нет, — отвечал граф, — поймите меня: я стал бы драться из-за пустяка, из-за оскорбления, из-за пощёчины, и тем более, что благодаря моей ловкости во всех телесных упражнениях и равнодушию к опасности, которое я постепенно приобрёл, я был бы почти уверен, что убью своего противника. О, за такое дело я бы дрался; но в отплату за медленную, глубокую, вечную пытку я воздал бы тем же, будь это возможно, — око за око, зуб за зуб, как говорят люди Востока, наши учители во всём, эти избранные создания, что сотворили для себя жизнь грёз и рай наяву.

— Но, — сказал Франц графу, — при этой теории, которая делает вас разом судьёй и палачом в собственном деле, трудно избрать образ действий, что навсегда оградил бы вас от власти закона. Ненависть слепа, ярость увлекает вас; и тот, кто изливает своё мщение, рискует испить горькую чашу.

— Да, если он беден и неопытен, но не тогда, когда он богат и искусен; к тому же худшее, что могло бы с ним случиться, — это та кара, о которой мы уже говорили и которую человеколюбивая французская революция заменила разрыванием лошадьми или колесованием. Что за важность эта кара, лишь бы он был отомщён? Честное слово, я почти сожалею, что этого несчастного Пеппино, по всей вероятности, не обезглавят, ибо тогда вы имели бы случай увидеть, как недолго длится эта казнь и стоит ли она даже упоминания; но, право, странный разговор для карнавала, господа; как это он завязался? Ах, вспоминаю, вы просили места у моего окна; вы его получите; но сперва сядем за стол, ибо вот и слуга пришёл известить нас, что завтрак готов.

С этими словами слуга отворил одну из четырёх дверей покоя, произнеся:

— Al suo commodo!

Молодые люди встали и прошли в столовую.

За завтраком, который был превосходен и подан безукоризненно, Франц то и дело поглядывал на Альбера, желая подметить впечатление, какое, он не сомневался, произвели на того слова их хозяина; но то ли по обычной своей беспечности Альбер почти не обратил на них внимания, то ли объяснения графа Монте Кристо касательно дуэли его удовлетворили, то ли события, ведомые одному Францу, подействовали на него одного, — Франц заметил, что его спутник нимало не был ими смущён, а, напротив, ел, как человек, который последние четыре или пять месяцев был осуждён вкушать итальянскую стряпню, то есть худшую в мире.

Что до графа, то он едва притрагивался к блюдам; казалось, он исполнял долг хозяина, сидя за столом со своими гостями, и ждал их ухода, чтобы ему подали какое-нибудь диковинное или более изысканное кушанье. Это невольно воскресило в памяти Франца тот ужас, который граф внушил графине Г., и её твёрдую уверенность в том, что человек в ложе напротив был вампиром.

По окончании завтрака Франц вынул часы.

— Ну, — сказал граф, — что вы делаете?

— Простите нас, граф, — отвечал Франц, — но нам ещё многое предстоит.

— Что же именно?

— У нас нет масок, а достать их совершенно необходимо.

— Не заботьтесь об этом; у нас, кажется, есть отдельная комната на площади дель Пополо; я велю принести туда любые костюмы, какие вы пожелаете, и вы там переоденетесь.

— После казни? — воскликнул Франц.

— До или после, как вам будет угодно.

— Напротив эшафота?

— Эшафот — часть праздника.

— Граф, я поразмыслил над этим, — сказал Франц, — благодарю вас за вашу любезность, но я удовольствуюсь тем, что приму место в вашей карете и у вашего окна во дворце Роспо́ли, а моё место на площади дель Пополо предоставляю в ваше распоряжение.

— Но предупреждаю вас, вы лишитесь весьма любопытного зрелища, — отвечал граф.

— Вы мне его опишете, — возразил Франц, — и рассказ из ваших уст произведёт на меня столь же сильное впечатление, как если бы я сам был тому свидетелем. Я не раз собирался присутствовать при казни, но так и не смог решиться; а вы, Альбер?

— Я, — отвечал виконт, — я видел казнь Кастена, но, кажется, в тот день я был немного навеселе, ибо в то самое утро окончил коллеж, а предыдущую ночь мы провели в кабачке.

— К тому же то обстоятельство, что вы не видели казни в Париже, вовсе не причина, чтобы не увидеть её нигде более; путешествуют для того, чтобы всё увидеть. Подумайте, каково вам будет, когда у вас спросят: «А как казнят в Риме?» — а вы ответите: «Не знаю!» И потом, говорят, преступник — гнусный негодяй, который поленом убил достойного каноника, воспитавшего его как родного сына. Diable! коли уж убивать духовное лицо, так следовало бы избрать иное оружие, нежели полено, тем более когда оно относилось к тебе по-отечески. Поехали бы вы в Испанию — разве не пошли бы вы смотреть бой быков? Так вот, представьте, что вы едете смотреть бой быков. Вспомните древних римлян в Цирке, вспомните игры, где убивали по триста львов и по сотне людей. Подумайте о восьмидесяти тысячах рукоплещущих зрителей, о мудрых матронах, приводивших с собою дочерей, о прелестных весталках, что большим пальцем своих белых рук делали роковой знак, означавший: «Живее, добейте умирающего!»

— Так вы едете, Альбер? — спросил Франц.

— Ma foi, еду; я, как и вы, колебался, но красноречие графа меня убедило.

— Едем же, — сказал Франц, — раз вы того желаете; но по дороге к площади дель Пополо мне хотелось бы пройти через Корсо. Возможно ли это, граф?

— Пешком — да, в экипаже — нет.

— Тогда я пойду пешком.

— А вам непременно нужно идти этой дорогой?

— Да, там есть нечто, что я хочу увидеть.

— Что ж, пойдём по Корсо. А экипаж отправим ждать нас на площади дель Пополо, по улице Бабуино, ибо и мне будет приятно пройти самому по Корсо и посмотреть, исполнены ли кое-какие мои распоряжения.

— Ваше сиятельство, — доложил слуга, отворяя дверь, — какой-то человек в одежде кающегося желает говорить с вами.

— А! да, — отвечал граф, — я знаю, кто это; господа, не угодно ли вам вернуться в гостиную? На столе посередине вы найдёте отличные сигары. Я сейчас же присоединюсь к вам.

Молодые люди поднялись и вернулись в гостиную, а граф, ещё раз извинившись, вышел в другую дверь. Альбер, страстный курильщик, почитавший немалой жертвой лишение сигар «Кафе де Пари», подошёл к столу и вскрикнул от радости, завидев несколько настоящих pura.

— Ну, — спросил Франц, — что вы думаете о графе Монте-Кристо?

— Что я думаю? — переспросил Альбер, явно удивлённый подобным вопросом от своего спутника. — Я думаю, что он прелестнейший человек, что он превосходно умеет принимать у себя за столом, что он много путешествовал, много читал, что он, подобно Бруту, из школы стоиков и, сверх того, — прибавил он, выпуская к потолку клуб дыма, — что у него отменные сигары.

Таково было мнение Альбера о графе, а так как Франц хорошо знал, что Альбер имел обыкновение составлять своё мнение не иначе как после долгого размышления, то и не пытался его переубеждать.

— Однако, — сказал он, — заметили ли вы одну весьма странную вещь?

— Какую?

— Как внимательно он на вас смотрел.

— На меня?

— Да.

Альбер задумался.

— А! — отвечал он со вздохом, — в этом нет ничего удивительного; я больше года отсутствовал в Париже, и платье моё самого допотопного покроя; граф принимает меня за провинциала. Прошу вас, при первом же случае разуверьте его и скажите, что я вовсе не таков.

Франц улыбнулся; мгновение спустя вошёл граф.

— Вот я весь к вашим услугам, господа, — сказал он. — Экипаж поедет одной дорогой к площади дель Пополо, а мы пойдём другой; и, если вам угодно, через Корсо. Возьмите ещё этих сигар, господин де Морсер.

— С превеликим удовольствием, — отвечал Альбер, — итальянские сигары отвратительны. Когда вы приедете в Париж, я отплачу вам за всё это.

— Не откажусь; я намереваюсь вскоре туда отправиться и, раз вы позволяете, нанесу вам визит. Однако нам нельзя терять времени, уже половина первого — идёмте.

Все трое сошли вниз; кучер получил приказания господина и покатил вниз по улице Бабуино. Пока трое господ шли по площади Испании и по улице Фраттина, что вела прямо между дворцами Фиано и Роспо́ли, внимание Франца было приковано к окнам последнего дворца, ибо он не забыл о сигнале, условленном между человеком в плаще и крестьянином из-за Тибра.

— Которые из этих окон ваши? — спросил он у графа с наивозможным равнодушием.

— Три последних, — отвечал тот с небрежностью, явно непритворной, ибо не мог и вообразить, с каким умыслом задан вопрос.

Франц быстро окинул взглядом три окна. Боковые были задрапированы жёлтым штофом, а среднее — белым штофом с красным крестом. Человек в плаще сдержал слово, данное транстеверинцу, и теперь не оставалось сомнений, что это был граф.

Три окна всё ещё пустовали. Повсюду шли приготовления; расставляли стулья, воздвигали подмостки, окна убирали флагами. Маски ещё не могли появиться; экипажи ещё не могли разъезжать; но маски виднелись за окнами, в экипажах, в дверях домов.

Франц, Альбер и граф продолжали спускаться по Корсо. По мере того как они приближались к площади дель Пополо, толпа становилась всё гуще, и над головами множества людей видны были два предмета: обелиск, увенчанный крестом, что отмечает середину площади, а перед обелиском, в том месте, где сходятся три улицы — Бабуино, Корсо и Рипетта, — два столба эшафота, между которыми сверкал изогнутый нож мандайи.

На углу улицы им встретился управляющий графа, поджидавший своего господина. Окно, снятое за непомерную цену, которую граф, без сомнения, желал утаить от своих гостей, находилось во втором этаже большого дворца, стоявшего между улицей Бабуино и холмом Пинчо. Оно принадлежало, как мы уже сказали, маленькой уборной, сообщавшейся со спальней, и, когда дверь между ними затворялась, находившиеся там оставались наедине. На стульях были разложены изящные маскарадные костюмы из голубого и белого атласа.

— Так как выбор ваших костюмов вы предоставили мне, — сказал граф двум друзьям, — то я велел принести эти, ибо в нынешнем году они будут самыми ходовыми; и они весьма удобны из-за конфетти (засахаренных сластей), потому что на них не видно муки.

Франц лишь наполовину расслышал слова графа и, быть может, не вполне оценил это новое внимание к их желаниям; ибо он был всецело поглощён зрелищем, какое являла собою площадь дель Пополо, и тем страшным орудием, что возвышалось посередине.

Франц впервые в жизни видел гильотину — мы говорим гильотину, ибо римская мандайя устроена почти по тому же образцу, что и французское орудие. Нож, имеющий вид полумесяца и рубящий выпуклой своей стороною, падает с меньшей высоты — вот и всё различие.

Двое мужчин, усевшись на подвижной доске, на которую кладут осуждённого, завтракали в ожидании преступника. Трапеза их состояла, по-видимому, из хлеба и колбасы. Один из них приподнял доску, достал оттуда флягу с вином, отпил и передал её товарищу. То были помощники палача.

При этом зрелище Франц почувствовал, как на лбу у него выступает испарина.

Осуждённые, накануне вечером перевезённые из Новых тюрем в маленькую церковь Санта-Мария дель Пополо, провели ночь, каждый в сопровождении двух священников, в часовне, забранной решёткою, перед которой стояли двое часовых, сменявшихся через известные промежутки. Двойная цепь карабинеров, выстроенная по обе стороны церковных дверей, тянулась до самого эшафота и образовывала вокруг него круг, оставляя проход шириною футов в десять, а вокруг гильотины — свободное пространство почти в сто футов.

Вся остальная площадь была вымощена головами. Многие женщины держали младенцев на плечах, и таким образом детям открывался наилучший вид. Холм Пинчо казался огромным амфитеатром, полным зрителей; балконы двух церквей на углу улицы Бабуино и улицы Рипетта были битком набиты; даже ступени казались пёстрым морем, что накатывало на паперть; всякая ниша в стене вмещала свою живую статую. Граф говорил правду — самое любопытное зрелище на свете есть зрелище смерти.

И однако, вместо тишины и торжественности, каких требовал случай, из толпы доносились смех и шутки. Очевидно было, что казнь в глазах народа означала не более как начало карнавала.

Внезапно шум смолк, точно по волшебству, и двери церкви растворились. Первым появилось братство кающихся, облачённых с головы до ног в рясы из серой власяницы с прорезями для глаз и державших в руках зажжённые свечи; впереди выступал их предводитель.

За кающимися шёл человек громадного роста и сложения. Он был наг, если не считать холщовых панталон, на левом боку которых висел в ножнах большой нож, а на правом плече он нёс тяжёлый железный молот.

Человек этот был палач.

Сверх того, к ногам его верёвками были прикреплены сандалии.

За палачом шли, в том порядке, в каком им предстояло умереть, сначала Пеппино, а затем Андреа. Каждого сопровождали два священника. Глаза ни у того, ни у другого не были завязаны.

Пеппино шёл твёрдым шагом, без сомнения, зная, что его ожидает. Андреа поддерживали два священника. Оба они время от времени прикладывались к распятию, которое протягивал им исповедник.

Уже при одном этом зрелище Франц почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он взглянул на Альбера — тот был бел как его сорочка и машинально отбросил сигару, хотя не выкурил и половины. Один граф казался невозмутимым — более того, лёгкий румянец словно силился проступить на его бледных щеках. Ноздри его раздувались, как у хищного зверя, почуявшего добычу, а полураскрытые губы обнажали белые зубы, мелкие и острые, точно у шакала. И однако черты его выражали улыбчивую нежность, какой Франц никогда прежде на них не видывал; в особенности же чёрные глаза его были полны доброты и сострадания.

Меж тем осуждённые всё приближались, и по мере того как они подходили, лица их становились различимы. Пеппино был красивый молодой человек лет двадцати четырёх или пяти, смуглый от загара; он держал голову высоко и, казалось, зорко высматривал, с какой стороны появится его избавитель. Андреа был приземист и тучен; лицо его, отмеченное печатью грубой жестокости, не выдавало возраста; ему могло быть лет тридцать. В тюрьме он отпустил бороду; голова его свесилась на плечо, ноги подгибались, а движения были, казалось, бессознательны и машинальны.

— Мне помнится, — сказал Франц графу, — вы говорили мне, что казнь будет одна.

— Я сказал вам правду, — холодно отвечал тот.

— Однако здесь двое осуждённых.

— Да; но умрёт из них лишь один; другому ещё жить да жить.

— Если помилованию суждено прийти, то медлить нельзя.

— Смотрите, вот оно, — сказал граф. В ту минуту, когда Пеппино достиг подножия мандайи, к эшафоту в некоторой поспешности подошёл священник, проложил себе дорогу сквозь солдат и, приблизившись к главе братства, подал ему сложенную бумагу. Зоркий глаз Пеппино приметил всё. Глава братства взял бумагу, развернул её и, воздев руку, громко произнёс:

— Хвала небу и его святейшеству! Одному из осуждённых даровано помилование!

— Помилование! — воскликнула толпа в один голос. — Помилование!

При этом крике Андреа вскинул голову.

— Помилование кому? — вскричал он.

Пеппино замер, не смея дохнуть.

— Помилование Пеппино, по прозванию Рокка Приори, — объявил старший монах.

И он передал бумагу офицеру, начальствовавшему над карабинерами, который прочёл её и вернул ему.

— Пеппино! — завопил Андреа, словно очнувшись от оцепенения, в которое был погружён. — Отчего ему, а не мне? Мы должны умереть вместе. Мне обещали, что он умрёт со мною. Вы не вправе казнить меня одного. Я не хочу умирать один — не хочу!

И он вырвался из рук священников, бьясь и беснуясь, точно дикий зверь, и отчаянно силясь разорвать верёвки, стягивавшие ему руки. Палач подал знак, и оба его помощника соскочили с эшафота и схватили осуждённого.

— Что там происходит? — спросил Франц у графа, ибо все разговоры велись на римском наречии, и он не всё понял.

— Разве вы не видите, — отвечал граф, — что это человеческое существо, которому предстоит умереть, приходит в ярость оттого, что его товарищ по несчастью не гибнет вместе с ним? Будь это в его власти, он предпочёл бы растерзать его зубами и ногтями, лишь бы не дать ему насладиться жизнью, которой сам он вот-вот лишится. О человек, человек — порождение крокодилье, — воскликнул граф, простирая сжатые кулаки к толпе, — как хорошо узнаю я тебя здесь и как во все времена ты достоин самого себя!

Меж тем Андреа и двое палачей боролись на земле, и он всё выкрикивал:

— Он должен умереть! Он умрёт! Я не хочу умирать один!

— Глядите, глядите, — вскричал граф, схватив молодых людей за руки, — глядите, ибо, клянусь душою, это любопытно. Вот человек, который смирился со своей участью, который шёл на эшафот, чтобы умереть, — правда, как трус, но он шёл на смерть без сопротивления. Знаете ли вы, что придавало ему сил? знаете ли вы, что утешало его? То, что другой разделит его кару — что другой разделит его муки — что другой умрёт прежде него! Отведите двух баранов к мяснику, двух быков на бойню и дайте одному из них понять, что товарищ его не умрёт; баран заблеет от радости, бык замычит от восторга. Но человек — человек, которого Бог создал по образу своему, — человек, которому Бог заповедал первую, единственную свою заповедь — любить ближнего, — человек, которому Бог даровал голос, дабы выражать свои мысли, — каков первый его крик, когда он слышит, что ближний его спасён? Богохульство. Слава человеку, этому венцу природы, этому царю творения!

И граф разразился хохотом; хохотом ужасным, свидетельствовавшим о том, что страдать ему пришлось невыносимо, если он способен так смеяться.

Меж тем борьба всё продолжалась, и смотреть на неё было страшно. Двое помощников втащили Андреа на помост; толпа вся была против него, и двадцать тысяч голосов кричали: «Смерть ему! Смерть ему!»

Франц отпрянул было назад, но граф схватил его за руку и удержал перед окном.

— Что вы делаете? — сказал он. — Вы жалеете его? Если бы вы услышали крик «Бешеная собака!», вы схватили бы своё ружьё — вы, не колеблясь, застрелили бы несчастное животное, которое, в сущности, повинно лишь в том, что его укусила другая собака. И однако же вы жалеете человека, который, никем из себе подобных не укушенный, всё-таки убил своего благодетеля; который теперь, будучи не в силах убить кого бы то ни было, ибо руки его связаны, желает лишь одного — видеть, как погибнет его товарищ по неволе. Нет, нет — смотрите, смотрите!

Призыв этот был излишен. Франц был прикован к ужасному зрелищу.

Двое помощников подтащили Андреа к плахе и там, невзирая на его судороги, укусы и вопли, силою поставили его на колени. Тем временем палач занёс свою палицу и знаком велел им отойти в сторону; преступник силился подняться, но, прежде чем он успел, палица обрушилась на его левый висок. Раздался глухой, тяжёлый звук, и человек рухнул ничком, как подкошенный бык, а затем перевернулся на спину.

Палач выронил палицу, выхватил нож и одним взмахом рассёк ему горло, а после, вскочив ему на живот, принялся яростно топтать его ногами. При каждом ударе из раны бил фонтан крови.

На сей раз Франц не мог более совладать с собою и, почти лишившись чувств, опустился на стул.

Альбер, зажмурив глаза, стоял, вцепившись в оконные занавеси.

Граф же стоял выпрямившись, торжествующий, подобно Ангелу-мстителю!