Глава 32 из 117

Глава 32. Пробуждение

Когда Франц пришёл в себя, ему казалось, что он всё ещё грезит. Он вообразил, будто лежит в склепе, куда сострадательный солнечный луч едва проникает. Он протянул руку и коснулся камня; он приподнялся и обнаружил, что покоится на своём бурнусе, разостланном по ложу из сухого вереска, очень мягкого и душистого. Видение исчезло; и, словно статуи были всего лишь тенями из гробницы, они растаяли при его пробуждении.

Он сделал несколько шагов туда, откуда шёл свет, и на смену всему лихорадочному возбуждению его грёзы пришло спокойствие яви. Он понял, что находится в гроте, направился к выходу и сквозь нечто вроде оконца увидел синее море и лазурное небо. Воздух и вода сияли в лучах утреннего солнца; на берегу сидели матросы, болтая и смеясь; а в десяти шагах от них покачивалась на воде стоявшая на якоре лодка, грациозно колыхаясь на волнах.

Некоторое время он наслаждался свежим ветерком, игравшим на его челе, и слушал плеск волн о берег, оставлявших на скалах кружево пены, белой, как серебро. Какое-то время он пребывал без размышлений и мыслей, отдаваясь той божественной прелести, что заключена в творениях природы, в особенности после причудливого сна; затем мало-помалу это зрелище внешнего мира, столь спокойного, столь чистого, столь величественного, напомнило ему об обманчивости его видения и вновь пробудило память. Он припомнил своё прибытие на остров, знакомство с предводителем контрабандистов, подземный дворец, полный великолепия, превосходный ужин и ложку гашиша.

И всё же, даже при свете дня, ему казалось, что прошёл по меньшей мере год с тех пор, как всё это случилось, — так глубоко запечатлелся в его сознании сон и такую сильную власть обрёл он над его воображением. Оттого время от времени ему мерещилось среди матросов, сидящей на скале или колышущейся вместе с судном, одна из теней, что делили с ним его грёзу взглядами и поцелуями. В остальном же голова его была совершенно ясна, а тело освежено; ни малейшей головной боли; напротив, он ощущал некую лёгкость, способность впивать чистый воздух и наслаждаться ярким солнцем живее, чем когда-либо прежде.

Он весело подошёл к матросам, которые поднялись, едва завидев его; и хозяин судна, обратившись к нему, сказал:

— Синьор Синдбад просил передать своё почтение вашему сиятельству и велел нам выразить сожаление, что не может проститься с вами лично; но он надеется, что вы его извините, ибо весьма важные дела призывают его в Малагу.

— Так, значит, Гаэтано, — сказал Франц, — всё это правда; существует человек, который принял меня на этом острове, попотчевал по-царски и удалился, пока я спал?

— Он существует столь же несомненно, как то, что вы можете видеть его маленькую яхту под всеми парусами; и если вы возьмёте подзорную трубу, то, по всей вероятности, узнаете вашего хозяина посреди его команды.

С этими словами Гаэтано указал в ту сторону, где небольшое судно шло под парусами к южной оконечности Корсики. Франц навёл подзорную трубу и направил её на яхту. Гаэтано не ошибся. На корме стоял таинственный незнакомец, глядя в сторону берега и держа в руке зрительную трубу. Он был одет так же, как накануне вечером, и махал своему гостю носовым платком в знак прощания. Франц ответил на приветствие, взмахнув своим платком, словно обмениваясь сигналами. Спустя мгновение на корме судна показалось лёгкое облачко дыма, которое грациозно поднялось, расплываясь в воздухе, и затем Франц услышал слабый выстрел.

— Ну вот, слышите? — заметил Гаэтано. — Он прощается с вами.

Молодой человек взял свой карабин и выстрелил в воздух, вовсе не рассчитывая, что звук может донестись на том расстоянии, что отделяло яхту от берега.

— Каковы будут приказания вашего сиятельства? — осведомился Гаэтано.

— Прежде всего зажги мне факел.

— А, да, понимаю, — ответил хозяин судна, — чтобы отыскать вход в заколдованные покои. С превеликим удовольствием, ваше сиятельство, коли вам это будет угодно; и я добуду вам факел, о котором вы просите. Но и мне приходила в голову та же мысль, что и вам, два или три раза меня охватывало то же желание; однако я всегда от него отказывался. Джованни, зажги факел, — прибавил он, — и подай его сиятельству.

Джованни повиновался. Франц взял светильник и вошёл в подземный грот, а следом за ним Гаэтано. Он узнал место, где проснулся, по ложу из вереска, что там находилось; но напрасно обносил он факелом всю внутреннюю поверхность грота. Он не увидел ничего, кроме следов копоти, свидетельствовавших о том, что и до него другие пытались сделать то же самое и, подобно ему, тщетно. И всё же он не оставил без строгого досмотра ни пяди этой гранитной стены, непроницаемой, как грядущее; не пропустил ни трещины, куда не всунул бы лезвие своего охотничьего ножа, ни выступа, на который не налёг бы, надавливая в надежде, что тот подастся. Всё было тщетно; и он потерял два часа в своих попытках, которые в конце концов оказались совершенно бесполезными. По истечении этого времени он прекратил поиски, и Гаэтано улыбнулся.

Когда Франц снова появился на берегу, яхта казалась лишь маленькой белой точкой на горизонте. Он опять взглянул в подзорную трубу, но и тогда не смог ничего различить.

Гаэтано напомнил ему, что он приехал стрелять коз, о чём тот совершенно забыл. Франц взял своё охотничье ружьё и принялся бродить по острову с видом человека, исполняющего долг, а не предающегося удовольствию; и через четверть часа он убил козу и двух козлят. Эти животные, хотя и дикие и проворные, как серны, слишком походили на домашних коз, и Франц не мог считать их дичью. К тому же иные мысли, куда более пленительные, занимали его ум. Со вчерашнего вечера он и в самом деле стал героем одной из сказок «Тысячи и одной ночи», и его неудержимо влекло к гроту.

И вот, несмотря на неудачу первых поисков, он начал вторые, велев прежде Гаэтано зажарить одного из двух козлят. Второе посещение затянулось, и когда он вернулся, козлёнок был зажарен и трапеза готова. Франц уселся на том самом месте, где сидел накануне вечером, когда его таинственный хозяин пригласил его на ужин; и он увидел маленькую яхту, теперь похожую на чайку над волнами, продолжавшую свой полёт к Корсике.

— Постой, — заметил он Гаэтано, — ты говорил мне, что синьор Синдбад направляется в Малагу, а между тем он, похоже, держит путь к Порто-Веккьо.

— Разве вы не помните, — сказал хозяин судна, — я говорил вам, что среди команды двое корсиканских разбойников?

— Верно; и он высадит их на берег, — прибавил Франц.

— Именно так, — ответил Гаэтано. — Э, говорят, это человек, что не боится ни Бога, ни сатаны и в любую минуту готов сделать крюк в пятьдесят лье, чтобы услужить какому-нибудь бедняге.

— Но подобные услуги могут навлечь на него неприятности с властями той страны, где он предаётся этому роду человеколюбия, — сказал Франц.

— А какое ему до этого дело, — ответил Гаэтано со смехом, — и до всяких властей? Он над ними посмеивается. Пусть-ка попробуют его изловить! Ведь, во-первых, его яхта — не корабль, а птица, и она обгонит любой фрегат на три узла из каждых девяти; а если бы он и высадился на берег, то разве не уверен он, что повсюду найдёт друзей?

Было совершенно ясно, что синьор Синдбад, хозяин Франца, имел честь состоять в наилучших отношениях с контрабандистами и разбойниками по всему побережью Средиземного моря и потому пользовался исключительными привилегиями. Что же до Франца, то у него более не оставалось никаких причин задерживаться на Монте-Кристо. Он потерял всякую надежду разгадать тайну грота; посему он покончил со своим завтраком и, поскольку лодка была готова, поспешил на борт, и вскоре они уже были в пути. В тот миг, когда лодка тронулась, они потеряли из виду яхту, скрывшуюся в заливе Порто-Веккьо. Вместе с нею стёрся и последний след минувшей ночи; и тогда ужин, Синдбад, гашиш, статуи — всё стало для Франца сном.

Лодка шла весь день и всю ночь, а наутро, когда взошло солнце, они уже потеряли из виду Монте-Кристо.

Едва Франц снова ступил на берег, он позабыл, по крайней мере на время, только что минувшие события, покончил со своими увеселениями во Флоренции и стал думать лишь о том, как бы поскорее присоединиться к своему спутнику, ожидавшему его в Риме.

Он отправился в путь и в субботу вечером прибыл в почтовой карете на Таможенную площадь. Помещение, как мы уже говорили, было снято заранее, так что ему оставалось лишь добраться до гостиницы синьора Пастрини. Но это оказалось не так-то просто, ибо улицы были запружены народом, и Рим уже был во власти того глухого лихорадочного гула, что предшествует всяким великим событиям; а в Риме каждый год бывает четыре великих события — Карнавал, Страстная неделя, праздник Тела Господня и день святого Петра.

Весь остальной год город пребывает в состоянии тупого оцепенения, между жизнью и смертью, что делает его подобным некоей станции между этим миром и тем, — месту возвышенному, приюту, полному поэзии и своеобразия, где Франц уже останавливался пять или шесть раз и всякий раз находил его всё более чудесным и поразительным.

Наконец он пробился сквозь толпу, которая всё возрастала и становилась всё более буйной, и добрался до гостиницы. На первый же его вопрос ему ответили с той дерзостью, что свойственна наёмным извозчикам и содержателям гостиниц, у которых нет свободных мест, что в «Отель де Лондр» для него места нет. Тогда он послал свою визитную карточку синьору Пастрини и спросил Альбера де Морсера. Эта уловка удалась; и сам синьор Пастрини прибежал к нему, извиняясь, что заставил его сиятельство ждать, браня прислугу, отбирая подсвечник у швейцара, готового наброситься на путешественника, и уже собирался проводить его к Альберу, когда появился сам Морсер.

Помещение состояло из двух маленьких комнат и гостиной. Обе комнаты выходили на улицу — обстоятельство, которое синьор Пастрини преподнёс как неоценимое преимущество. Остальную часть этажа снимал некий весьма богатый господин, слывший не то сицилийцем, не то мальтийцем; но хозяин затруднялся решить, к которой из двух наций принадлежит этот путешественник.

— Прекрасно, синьор Пастрини, — сказал Франц, — но нам нужно немедленно поужинать, а также карета на завтра и на последующие дни.

— Что до ужина, — ответил хозяин, — вам подадут его тотчас же; но что касается кареты...

— Что там насчёт кареты? — воскликнул Альбер. — Полноте, полноте, синьор Пастрини, шутки в сторону; нам нужна карета.

— Сударь, — ответил хозяин, — мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы раздобыть вам её, — вот всё, что я могу сказать.

— А когда мы будем это знать? — осведомился Франц.

— Завтра утром, — ответил трактирщик.

— А, чёрт! Значит, мы просто заплатим побольше, только и всего, это мне совершенно ясно. У Дрейка или у Аарона в обычные дни платят двадцать пять лир, а по воскресеньям и праздникам на тридцать или тридцать пять лир в день больше; прибавьте пять лир в день сверх того за всякие мелочи, выйдет сорок, и делу конец.

— Боюсь, что, предложи мы им и вдвое больше, кареты нам всё равно не раздобыть.

— Тогда пусть впрягут лошадей в мою. Для путешествия она немного хуже, но это неважно.

— Лошадей нет.

Альбер взглянул на Франца, как человек, услышавший ответ, которого не понимает.

— Ты понимаешь это, любезный Франц, — нет лошадей? — сказал он. — Но неужели мы не можем достать почтовых?

— Все они наняты уже две недели как, и не осталось ни одной, кроме тех, что совершенно необходимы для почты.

— Что нам на это сказать? — спросил Франц.

— Я скажу, что, когда какая-нибудь вещь совершенно превосходит моё разумение, я имею обыкновение не задерживаться на ней, а переходить к другой. Ужин готов, синьор Пастрини?

— Да, ваше сиятельство.

— Ну, тогда давайте ужинать.

— Но карета и лошади? — сказал Франц.

— Не тревожься, мой милый; они явятся в свой черёд; весь вопрос лишь в том, сколько за них запросят.

И Морсер, с той радостной философией, которая полагает, что нет ничего невозможного для полного кошелька или туго набитого бумажника, поужинал, лёг в постель, крепко уснул и видел во сне, будто мчится по всему Риму в карнавальную пору в карете, запряжённой шестёркой лошадей.