Глава 29 из 117

Глава 29. Торговый дом «Моррель и сын»

Всякий, кто покинул бы Марсель несколькими годами ранее, хорошо зная внутреннее устройство складов Морреля, и вернулся бы теперь, нашёл бы великую перемену. Вместо той атмосферы жизни, довольства и счастья, что пронизывает процветающее и преуспевающее торговое дело, — вместо весёлых лиц в окнах, вместо занятых приказчиков, снующих туда и сюда по длинным коридорам, — вместо двора, заваленного тюками с товарами и оглашаемого криками и шутками грузчиков, — тотчас же ощутил бы он всеобщую печаль и уныние. Из всех многочисленных приказчиков, что некогда наполняли ныне опустевший коридор и пустую контору, осталось лишь двое. Один был молодой человек лет двадцати трёх или четырёх, влюблённый в дочь господина Морреля и оставшийся при нём вопреки усилиям друзей, уговаривавших его уйти; другой — старый одноглазый кассир, прозванный «Коклесом», или «Кривым Глазом», — прозвище, данное ему молодыми людьми, что прежде кишели в этом обширном, а теперь почти опустевшем улье, и настолько заменившее ему настоящее имя, что он, по всей вероятности, и не отозвался бы, обратись к нему кто-нибудь по нему.

Коклес остался на службе у господина Морреля, и весьма странная перемена произошла в его положении: он одновременно поднялся до чина кассира и опустился до чина слуги. Впрочем, это был всё тот же Коклес — добрый, терпеливый, преданный, но непреклонный в вопросах арифметики, единственном предмете, в котором он устоял бы против всего света, даже против самого господина Морреля; и твёрдый в таблице умножения, которую знал назубок, какие бы уловки и ловушки ни подстраивали, чтобы его поймать.

Среди бедствий, обрушившихся на дом, один Коклес оставался невозмутим. Но проистекало это не из недостатка привязанности, — напротив, из твёрдой убеждённости. Подобно крысам, что одна за другой покидают обречённый корабль ещё прежде, чем судно снимется с якоря, все многочисленные приказчики мало-помалу оставили контору и склад. Коклес видел, как они уходят, и не думал доискиваться причины их ухода. Всё, как мы уже сказали, было для Коклеса вопросом арифметики, и за двадцать лет он неизменно видел, что все платежи совершаются с такою точностью, что ему казалось столь же невозможным, чтобы дом прекратил платежи, как мельнику — чтобы река, столь долго вертевшая его мельницу, вдруг перестала течь.

Ничто ещё не поколебало веры Коклеса: платёж истекшего месяца был произведён с самой скрупулёзной точностью; Коклес обнаружил в своей кассе излишек в четырнадцать су и тем же вечером принёс их господину Моррелю, который с печальной улыбкой бросил их в почти пустой ящик, сказав:

— Благодарю, Коклес; ты — жемчужина среди кассиров.

Коклес удалился совершенно счастливый, ибо эта похвала господина Морреля, самого жемчужины среди честных людей Марселя, льстила ему больше, нежели подарок в пятьдесят экю. Но с конца месяца господин Моррель провёл немало тревожных часов.

Чтобы покрыть подходившие тогда платежи, он собрал все свои средства и, страшась, как бы слух о его затруднениях не разнёсся по Марселю, когда станет известно, что он доведён до такой крайности, отправился на бокерскую ярмарку продать драгоценности жены и дочери и часть своего столового серебра. Этим способом конец месяца был пережит, но средства его теперь иссякли. Кредита, из-за ходивших слухов, было уже не достать; и чтобы покрыть сто тысяч франков, подлежавших уплате 15-го числа текущего месяца, и сто тысяч франков, подлежавших уплате 15-го числа следующего месяца господину де Бовилю, у господина Морреля, по правде говоря, не оставалось иной надежды, кроме возвращения «Фараона», об отплытии которого он узнал от судна, снявшегося с якоря одновременно с ним и уже прибывшего в гавань.

Но это судно, шедшее, как и «Фараон», из Калькутты, стояло в порту уже две недели, тогда как о «Фараоне» не было получено никаких вестей.

Таково было положение дел, когда на другой день после его свидания с господином де Бовилем к господину Моррелю явился доверенный служащий римского дома «Томсон и Френч».

Его принял Эмманюэль; молодой этот человек пугался появления всякого нового лица, ибо всякое новое лицо могло оказаться лицом нового кредитора, явившегося в тревоге допросить главу дома. Молодой человек, желая избавить своего хозяина от тягости этого свидания, стал расспрашивать пришедшего; но незнакомец объявил, что ему нечего сказать господину Эмманюэлю и что дело его — к самому господину Моррелю.

Эмманюэль вздохнул и позвал Коклеса. Явился Коклес, и молодой человек велел ему проводить незнакомца в кабинет господина Морреля. Коклес пошёл вперёд, а незнакомец последовал за ним. На лестнице они встретили красивую девушку лет шестнадцати или семнадцати, которая с тревогой взглянула на незнакомца.

— Господин Моррель у себя, не так ли, мадемуазель Жюли? — спросил кассир.

— Да; по крайней мере, я так думаю, — нерешительно ответила девушка. — Поди посмотри, Коклес, и, если отец там, доложи об этом господине.

— Докладывать обо мне будет бесполезно, мадемуазель, — возразил англичанин. — Господин Моррель не знает моего имени; этому почтенному человеку довольно доложить о доверенном служащем римского дома «Томсон и Френч», с которым ваш отец ведёт дела.

Девушка побледнела и продолжала спускаться, тогда как незнакомец и Коклес продолжали подниматься по лестнице. Она вошла в контору, где был Эмманюэль, а Коклес с помощью имевшегося у него ключа отпер дверь в углу площадки второй лестницы, ввёл незнакомца в переднюю, отворил вторую дверь, затворил её за собою и, оставив служащего дома «Томсон и Френч» одного, вернулся и знаком дал ему понять, что он может войти.

Англичанин вошёл и застал Морреля сидящим за столом и перебирающим грозные столбцы своей приходо-расходной книги, где значился перечень его обязательств. При виде незнакомца господин Моррель закрыл книгу, встал и предложил гостю стул; а когда тот сел, снова опустился в своё кресло. Четырнадцать лет изменили почтенного негоцианта, которому в начале нашего повествования шёл тридцать шестой год, а теперь пошёл пятидесятый; волосы его поседели, время и горе провели глубокие борозды на его челе, а взгляд, некогда столь твёрдый и проницательный, сделался теперь неуверенным и блуждающим, словно он страшился быть вынужденным остановить своё внимание на какой-либо определённой мысли или личности.

Англичанин смотрел на него с видом любопытства, к которому явно примешивалось участие.

— Сударь, — сказал Моррель, чьё беспокойство усилилось от этого разглядывания, — вы желаете говорить со мной?

— Да, сударь; вам известно, от кого я?

— От дома «Томсон и Френч»; по крайней мере, так мне сказал мой кассир.

— Он сказал вам верно. Дому «Томсон и Френч» предстояло уплатить в этом месяце во Франции триста или четыреста тысяч франков; и, зная вашу строгую пунктуальность, он собрал все векселя с вашею подписью и поручил мне по мере наступления сроков предъявлять их и употреблять деньги иным образом.

Моррель глубоко вздохнул и провёл рукой по лбу, покрытому испариной.

— Итак, сударь, — сказал Моррель, — у вас на руках мои векселя?

— Да, и на весьма значительную сумму.

— Каков же итог? — спросил Моррель голосом, которому силился придать твёрдость.

— Вот, — сказал англичанин, доставая из кармана пачку бумаг, — уступка нашему дому двухсот тысяч франков господином де Бовилем, инспектором тюрем, которому они причитаются. Вы, разумеется, признаёте, что должны ему эту сумму?

— Да; он поместил эти деньги в мои руки из четырёх с половиной процентов почти пять лет назад.

— Когда вы должны уплатить?

— Половину — 15-го числа этого месяца, половину — 15-го числа следующего.

— Именно так; а вот тридцать две тысячи пятьсот франков, подлежащих скорой уплате; все они подписаны вами и уступлены нашему дому держателями.

— Признаю их, — сказал Моррель, лицо которого залилось краскою при мысли, что впервые в жизни он окажется не в состоянии оплатить собственную подпись. — Это всё?

— Нет, к концу месяца у меня есть ещё эти векселя, уступленные нам домом Паскаля и марсельским домом «Уайльд и Тёрнер», на сумму почти в пятьдесят пять тысяч франков; всего — двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков.

Невозможно описать, что перестрадал Моррель во время этого перечня.

— Двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков, — повторил он.

— Да, сударь, — ответил англичанин. — Не стану, — продолжал он после минутного молчания, — скрывать от вас, что, хотя ваша честность и точность доныне признаны повсеместно, всё же в Марселе ходит слух, будто вы не в состоянии покрыть свои обязательства.

При этих почти жестоких словах Моррель побледнел как смерть.

— Сударь, — сказал он, — доныне — а вот уже более двадцати четырёх лет, как я принял управление этим домом от отца, который сам вёл его тридцать пять лет, — никогда ничто, носившее подпись «Моррель и сын», не было опорочено.

— Знаю это, — ответил англичанин. — Но, как человек чести должен отвечать другому, скажите мне откровенно: уплатите ли вы по этим векселям с той же пунктуальностью?

Моррель вздрогнул и взглянул на человека, говорившего с большею уверенностью, нежели прежде.

— На вопросы, поставленные прямо, — сказал он, — должно давать прямой ответ. Да, я уплачу, если, как надеюсь, моё судно благополучно прибудет; ибо его прибытие вновь доставит мне тот кредит, которого лишили меня многочисленные несчастья, чьей жертвой я стал; но если «Фараон» погибнет и это последнее средство исчезнет...

Глаза бедняги наполнились слезами.

— Что ж, — сказал собеседник, — если это последнее средство вас обманет?

— Что ж, — отвечал Моррель, — жестоко быть вынужденным сказать это, но, уже привыкнув к несчастью, я должен приучить себя и к позору. Боюсь, что буду вынужден приостановить платежи.

— Нет ли у вас друзей, которые могли бы вам помочь?

Моррель печально улыбнулся.

— В делах, сударь, — сказал он, — не бывает друзей, есть только корреспонденты.

— Это правда, — пробормотал англичанин. — Значит, у вас лишь одна надежда?

— Одна.

— Последняя?

— Последняя.

— Так что, если она вас обманет...

— Я разорён, — разорён совершенно!

— Когда я шёл сюда, в порт входило судно.

— Знаю, сударь; молодой человек, всё ещё держащийся моей павшей судьбы, проводит часть времени на бельведере на самом верху дома в надежде первым возвестить мне добрую весть; он и сообщил мне о прибытии этого корабля.

— И это не ваш?

— Нет, это бордоское судно, «Жиронда»; оно тоже идёт из Индии, но оно не моё.

— Быть может, оно окликнуло «Фараон» и привезло вам о нём какие-нибудь вести?

— Сказать ли вам прямо одну вещь, сударь? Я почти столь же страшусь получить какие-либо вести о моём судне, как и оставаться в неведении. Неизвестность — всё же надежда. — Затем, понизив голос, Моррель прибавил: — Эта задержка неестественна. «Фараон» покинул Калькутту 5 февраля; он должен был быть здесь месяц назад.

— Что это? — сказал англичанин. — Что означает этот шум?

— О боже мой! — вскричал Моррель, бледнея. — Что это?

С лестницы донёсся громкий шум поспешно движущихся людей и полузаглушённые рыдания. Моррель поднялся и шагнул к двери; но силы изменили ему, и он опустился в кресло. Двое мужчин остались друг против друга: Моррель дрожал всем телом, а незнакомец смотрел на него с видом глубокого сострадания. Шум смолк; но казалось, что Моррель чего-то ждёт, — нечто вызвало этот шум, и нечто должно за ним последовать. Незнакомцу почудились шаги на лестнице; и что эти шаги, принадлежавшие нескольким людям, остановились у двери. Ключ вставили в замок первой двери, и послышался скрип петель.

— Только у двоих есть ключ от этой двери, — пробормотал Моррель, — у Коклеса и у Жюли.

В это мгновение вторая дверь отворилась, и появилась девушка с глазами, полными слёз. Моррель, дрожа, поднялся, опираясь на ручку кресла. Он хотел заговорить, но голос изменил ему.

— О отец! — сказала она, всплеснув руками, — прости своё дитя за то, что оно приносит дурную весть.

Моррель снова изменился в лице. Жюли бросилась в его объятия.

— О отец, отец! — прошептала она, — мужайся!

— Значит, «Фараон» затонул? — сказал Моррель хриплым голосом. Девушка не проговорила ни слова; но, склонив голову на грудь отца, сделала утвердительный знак.

— А экипаж? — спросил Моррель.

— Спасён, — сказала девушка, — спасён командой того судна, что только что вошло в гавань.

Моррель воздел обе руки к небу с выражением смирения и высокой благодарности.

— Благодарю тебя, боже мой, — сказал он, — что ты по крайней мере поражаешь меня одного.

Слеза увлажнила глаз флегматичного англичанина.

— Войдите, войдите, — сказал Моррель, — ибо вы, полагаю, все у двери.

Едва он вымолвил эти слова, как вошла госпожа Моррель, горько плача. За нею следовал Эмманюэль, а в передней виднелись грубые лица семи или восьми полуголых матросов. При виде этих людей англичанин вздрогнул и шагнул было вперёд; затем сдержался и удалился в самый дальний и тёмный угол комнаты. Госпожа Моррель села подле мужа и взяла одну из его рук в свои, Жюли по-прежнему лежала головою на его плече, Эмманюэль стоял посреди комнаты и словно составлял связующее звено между семьёй Морреля и матросами у двери.

— Как это случилось? — спросил Моррель.

— Подойди поближе, Пенелон, — сказал молодой человек, — и расскажи нам всё.

Старый моряк, обожжённый тропическим солнцем, выступил вперёд, вертя в руках остатки шляпы.

— Добрый день, господин Моррель, — сказал он так, будто расстался с Марселем не далее как вчера вечером и только что вернулся из Экса или Тулона.

— Добрый день, Пенелон, — ответил Моррель, не в силах сдержать улыбку сквозь слёзы. — А где капитан?

— Капитан, господин Моррель… он остался в Пальме, захворал; но, Бог даст, ничего страшного, и через несколько дней вы увидите его живым и здоровым.

— Ну, рассказывай же, Пенелон.

Пенелон перекатил жвачку за другую щёку, прикрыл рот рукой, отвернулся, выпустил в переднюю длинную струю табачной жижи, выставил вперёд ногу, качнулся всем телом и начал.

— Так вот, господин Моррель, — сказал он, — шли мы где-то между мысом Бланко и мысом Бохадор, при свежем ветре, зюйд-зюйд-вест, после того как неделю простояли в штиль, и тут подходит ко мне капитан Гомар — я, надо вам сказать, стоял у руля — и говорит: «Пенелон, что скажешь про эти тучи, что там поднимаются?» А я как раз и сам на них поглядывал. «Что скажу, капитан? Скажу, что растут они быстрее, чем им положено, и что не были бы они такими чёрными, кабы не замышляли худого». — «И я так думаю, — говорит капитан, — потому приму меры. Слишком много парусов несём. Эй, все наверх! Убрать лисели, свернуть летучий кливер!» И вовремя: шквал уже налетел, и судно накренилось. «Ага, — говорит капитан, — парусов всё ещё многовато; все наверх, спустить грот!» Через пять минут грот был спущен, и мы шли под бизань-марселем и брамселями. «Ну, Пенелон, — говорит капитан, — чего головой качаешь?» «Да что, — говорю, — по-моему, парусов всё ещё много». «Пожалуй, ты прав, — отвечает он, — будет буря». «Буря? Хуже того, будет шторм, или я ничего не смыслю». Ветер было видно, как пыль под Монтредоном; хорошо ещё, что капитан знал своё дело. «Взять два рифа на марселях! — кричит капитан. — Отдать булини, тянуть брасы, спустить брамсели, растянуть риф-тали на реях!»

— Для тех широт этого было мало, — сказал англичанин. — Я бы взял четыре рифа на марселях и убрал контр-бизань.

Его твёрдый, звучный, неожиданный голос заставил всех вздрогнуть. Пенелон приложил ладонь к глазам и уставился на человека, который так придирчиво судил о действиях его капитана.

— Мы сделали лучше того, сударь, — почтительно сказал старый моряк. — Мы положили руль на борт, чтобы бежать от бури; десятью минутами позже спустили марсели и понеслись под голыми мачтами.

— Судно было слишком старо, чтобы так рисковать, — заметил англичанин.

— Вот это-то и погубило нас; после того как оно двенадцать часов тяжело зарывалось носом, открылась течь. «Пенелон, — говорит капитан, — сдаётся мне, мы тонем; давай сюда руль, а сам ступай в трюм». Я передал ему руль и спустился; воды там было уже фута на три. «Все к помпам!» — крикнул я; но было поздно, и, казалось, чем больше мы откачивали, тем больше её прибывало. «Эх, — говорю я после четырёх часов работы, — раз уж тонем, так тонуть; умирать всё равно один раз». «Такой ты подаёшь пример, Пенелон? — кричит капитан. — Ну хорошо, обожди-ка минутку». Пошёл он в свою каюту и вернулся с парой пистолетов. «Первому же, кто отойдёт от помпы, я вышибу мозги», — говорит.

— Молодец! — сказал англичанин.

— Ничто так не прибавляет храбрости, как веские доводы, — продолжал моряк. — А тем временем ветер стих, и волнение улеглось, но вода всё прибывала; немного, дюйма на два в час, но прибывала. Два дюйма в час — вроде и пустяк, да за двенадцать часов это два фута, а три было прежде, вот и все пять. «Ну, — говорит капитан, — сделали мы всё, что было в наших силах, и господину Моррелю не в чем нас упрекнуть: мы пытались спасти судно, теперь давайте спасаться сами. К шлюпкам, ребята, живо!» И вот, — продолжал Пенелон, — понимаете, господин Моррель, моряк привязан к своему судну, но к жизни своей ещё больше, так что дважды нас упрашивать не пришлось; тем более что судно уходило у нас из-под ног и словно говорило: «Убирайтесь, спасайтесь». Скоро мы спустили шлюпку, и все восьмеро в неё сели. Капитан спустился последним, вернее сказать, он вовсе не спускался — не хотел покидать судно; тогда я обхватил его поперёк туловища, швырнул в шлюпку и сам прыгнул следом. И вовремя: только я прыгнул, как палуба треснула с грохотом, точно бортовой залп военного корабля. Минут через десять судно клюнуло носом, потом откинулось, завертелось на месте — и прощай, «Фараон». А мы трое суток пробыли без еды и питья, так что уже начали подумывать, не бросить ли жребий, кому кормить остальных, как вдруг завидели «Жиронду»; мы подали сигнал бедствия, она нас заметила, подошла и приняла всех на борт. Вот вам, господин Моррель, вся правда, честное слово моряка; так ведь, ребята? — Общий одобрительный ропот показал, что рассказчик верно поведал об их бедах и злоключениях.

— Хорошо, хорошо, — сказал господин Моррель, — я знаю, что виновата тут одна судьба. На то была воля Божья, да святится имя Его. Сколько вам причитается жалованья?

— Ах, не будем об этом говорить, господин Моррель.

— Нет, будем.

— Ну, стало быть, за три месяца, — сказал Пенелон.

— Коклес, выдай этим славным людям по двести франков каждому, — сказал Моррель. — В другое время, — прибавил он, — я сказал бы: дайте им сверх того ещё по двести франков в подарок; но времена переменились, и те малые деньги, что у меня остались, мне уже не принадлежат, так что не сочтите меня за это скупым.

Пенелон обернулся к товарищам и обменялся с ними несколькими словами.

— Что до этого, господин Моррель, — сказал он, снова перекатывая жвачку, — что до этого…

— До чего?

— До денег.

— Ну?

— Ну, все мы говорим, что нам покамест хватит и по пятидесяти франков, а остального мы подождём.

— Спасибо, друзья мои, спасибо! — растроганно воскликнул Моррель. — Берите, берите; и, если найдёте другого хозяина, поступайте к нему на службу; вы вольны это сделать.

Эти последние слова произвели на моряка необычайное действие. Пенелон едва не проглотил свою жвачку; по счастью, он вовремя опомнился.

— Как, господин Моррель! — сказал он вполголоса. — Вы нас гоните; стало быть, вы на нас гневаетесь!

— Нет, нет, — сказал господин Моррель, — я не гневаюсь, напротив, и я вас не гоню; но у меня больше нет кораблей, а потому мне не нужны и матросы.

— Нет кораблей! — возразил Пенелон. — Ну так вы построите новые, а мы вас подождём.

— У меня нет денег строить корабли, Пенелон, — печально сказал бедный судовладелец, — а потому я не могу принять твоё доброе предложение.

— Нет денег? Тогда и платить нам не надо; мы можем нестись, как «Фараон», под голыми мачтами.

— Довольно, довольно! — вскричал Моррель, почти теряя силы. — Оставьте меня, прошу вас; мы ещё свидимся в лучшую пору. Эмманюэль, ступай с ними и проследи, чтобы мои распоряжения были исполнены.

— Но мы ведь ещё увидимся, господин Моррель? — спросил Пенелон.

— Да; по крайней мере, я надеюсь на это. Теперь ступайте. — Он сделал знак Коклесу, и тот пошёл впереди; матросы последовали за ним, а Эмманюэль замыкал шествие. — А теперь, — сказал судовладелец жене и дочери, — оставьте меня; мне надо поговорить с этим господином.

И он указал взглядом на поверенного фирмы «Томсон и Френч», который во всё время этой сцены оставался неподвижен в углу и не принимал в ней никакого участия, если не считать тех немногих слов, что мы привели. Обе женщины взглянули на этого человека, о присутствии которого совсем забыли, и удалились; но, выходя из комнаты, Жюли бросила незнакомцу умоляющий взгляд, на который он ответил улыбкой, немало удивившей бы стороннего наблюдателя, случись ей появиться на этом суровом лице. Мужчины остались одни. — Итак, сударь, — сказал Моррель, опускаясь в кресло, — вы всё слышали, и мне нечего более прибавить.

— Я вижу, — ответил англичанин, — что вас постигло новое, незаслуженное несчастье, и это лишь укрепляет во мне желание услужить вам.

— О сударь! — воскликнул Моррель.

— Позвольте, — продолжал незнакомец, — я один из крупнейших ваших кредиторов.

— Во всяком случае, ваши векселя истекают первыми.

— Вы желали бы отсрочки платежа?

— Отсрочка спасла бы мою честь, а стало быть, и жизнь.

— Какой отсрочки вы желаете?

Моррель задумался.

— Двух месяцев, — сказал он.

— Я дам вам три, — ответил незнакомец.

— Но, — спросил Моррель, — согласится ли на это фирма «Томсон и Френч»?

— О, я всё беру на себя. Сегодня пятое июня.

— Да.

— Так вот, перепишите эти векселя на пятое сентября; и пятого сентября, в одиннадцать часов (стрелка часов показывала одиннадцать), я приду за деньгами.

— Я буду вас ждать, — ответил Моррель, — и заплачу вам — либо умру. — Последние слова были произнесены так тихо, что незнакомец не мог их расслышать. Векселя были переписаны, старые уничтожены, и бедный судовладелец увидел перед собою три месяца, чтобы собрать средства. Англичанин принял его благодарности с флегмою, свойственной его нации; и Моррель, осыпая его признательными благословениями, проводил его до лестницы. На лестнице незнакомец встретил Жюли; она делала вид, будто спускается, но на самом деле поджидала его.

— О сударь!.. — сказала она, сжимая руки.

— Мадемуазель, — сказал незнакомец, — однажды вы получите письмо за подписью «Синдбад-мореход». Сделайте в точности то, что скажет вам это письмо, каким бы странным оно вам ни показалось.

— Да, сударь, — ответила Жюли.

— Вы обещаете?

— Клянусь вам, что исполню.

— Хорошо. Прощайте, мадемуазель. Оставайтесь и впредь такой же доброй, кроткой девушкой, какова вы теперь, и я твёрдо надеюсь, что Небо вознаградит вас, послав вам в мужья Эмманюэля.

Жюли слабо вскрикнула, залилась румянцем, как роза, и прислонилась к перилам. Незнакомец махнул рукой и продолжал спускаться. Во дворе он застал Пенелона, который, держа в каждой руке по свёртку в сто франков, казалось, всё никак не мог решиться оставить их себе.

— Пойдёмте со мной, друг мой, — сказал англичанин, — мне надо с вами поговорить.