Глава 111 из 117

Глава 111. Искупление

Несмотря на плотность толпы, г-н де Вильфор увидел, как она расступается перед ним. Есть в великом горе нечто столь внушающее трепет, что даже в самые чёрные времена первым движением толпы бывало обыкновенно сострадание к тому, кого настигла катастрофа. Немало людей было растерзано в возмущении, но даже преступников редко оскорбляли во время суда. И вот Вильфор прошёл сквозь толпу зрителей и служителей Дворца правосудия и удалился. Хотя он признал свою вину, его защищало его горе. Есть положения, которые люди постигают чутьём, но которые бессилен объяснить рассудок; в таких случаях величайший поэт тот, кто даёт голос самому естественному и неистовому взрыву скорби. Тот, кто слышит этот горький вопль, потрясён так, словно внимал целой поэме, и, когда страдалец искренен, толпа права, почитая его порыв возвышенным.

Трудно было бы описать то оцепенение, в котором Вильфор покинул Дворец. Каждая жилка билась в лихорадочном возбуждении, каждый нерв был натянут, каждая вена вздулась, и всякая часть его тела, казалось, страдала отдельно от прочих, умножая тем самым его муку тысячекратно. Он пробирался по коридорам по силе привычки; он сбросил свою судейскую мантию — не из почтения к этикету, а потому, что она была невыносимым бременем, поистине одеянием Несса, ненасытным в своей пытке. Дотащившись до улицы Дофины, он увидел свою карету, разбудил уснувшего кучера, сам отворив дверцу, бросился на подушки и указал в сторону предместья Сент-Оноре; карета тронулась.

Вся тяжесть его рухнувшего благополучия, казалось, разом обрушилась на него; он не мог предвидеть последствий; он не мог созерцать будущее с равнодушием закоренелого преступника, лишь встречающего давно знакомую случайность.

Бог всё ещё жил в его сердце. «Боже, — прошептал он, сам не зная, что говорит, — Боже… Боже!» За событием, сокрушившим его, он видел руку Божию. Карета быстро катилась вперёд. Вильфор, беспокойно ворочаясь на подушках, ощутил, что нечто прижимается к нему. Он протянул руку, чтобы убрать этот предмет; то был веер, забытый г-жой де Вильфор в карете; этот веер пробудил воспоминание, пронзившее его ум подобно молнии. Он подумал о жене.

— О! — воскликнул он, словно раскалённое железо вонзилось ему в сердце.

Весь последний час перед его мысленным взором стояло лишь его собственное преступление; теперь внезапно предстало другое, не менее ужасное. Его жена! Он только что выступил перед ней неумолимым судьёй, он приговорил её к смерти, и она, раздавленная раскаянием, поражённая ужасом, покрытая стыдом, что внушило ей красноречие его безупречной добродетели, — она, бедная, слабая женщина, без помощи и без силы защитить себя против его абсолютной и верховной воли, — она, быть может, в эту самую минуту готовилась умереть!

Час миновал с её осуждения; в этот миг, без сомнения, она перебирала в памяти все свои преступления; она молила прощения за грехи свои; быть может, она даже писала письмо, вымаливая прощение у своего добродетельного мужа — прощение, которое она покупала своей смертью! Вильфор снова застонал от тоски и отчаяния.

— Ах! — воскликнул он. — Эта женщина стала преступницей только оттого, что связала свою судьбу с моей! Я носил в себе заразу преступления, и она подхватила её, как подхватила бы тиф, холеру, чуму! И всё же я покарал её — я осмелился сказать ей — я сказал: «Раскайся и умри!» Но нет, она не должна умереть; она будет жить, и жить со мной. Мы бежим из Парижа и уйдём так далеко, как только простирается земля. Я говорил ей об эшафоте; о небо, я забыл, что он ждёт и меня! Как мог я произнести это слово? Да, мы бежим; я во всём признаюсь ей, — я стану ежедневно твердить ей, что и я тоже совершил преступление! О, что за союз — тигр и змея; достойная супруга такого, как я! Она должна жить, дабы моя мерзость уменьшила её собственную.

И Вильфор рывком опустил переднее стекло кареты.

— Быстрее, быстрее! — крикнул он голосом, который наэлектризовал кучера. Лошади, гонимые страхом, полетели к дому.

— Да, да, — повторял Вильфор, приближаясь к своему жилищу, — да, эта женщина должна жить; она должна раскаяться и воспитать моего сына, единственного, кто уцелел, кроме несокрушимого старика, из обломков моего дома. Она любит его; ради него она и совершила эти преступления. Никогда не следует отчаиваться смягчить сердце матери, любящей своё дитя. Она раскается, и никто не узнает, что она была виновна. События, случившиеся в моём доме, хотя ныне они и занимают умы, со временем забудутся, а если и впрямь горстка врагов будет упорствовать в памяти о них, что ж, тогда я прибавлю их к своему списку преступлений. Что за важность, если к нему прибавится ещё одно, два или три? Моя жена и дитя вырвутся из этой пропасти, унося с собой сокровища; она будет жить и, быть может, ещё будет счастлива, ведь дитя, в котором сосредоточена вся её любовь, будет с ней. Я совершу доброе дело, и на сердце у меня станет легче.

И прокурор задышал вольнее, чем за долгое время до того.

Карета остановилась у дверей дома. Вильфор выскочил из неё и увидел, что слуги удивлены его ранним возвращением; иного выражения он не смог прочесть на их лицах. Ни один из них не заговорил с ним; они лишь посторонились, чтобы дать ему пройти, как обыкновенно, и ничего более. Проходя мимо комнаты г-на Нуартье, он различил сквозь полуотворённую дверь две фигуры; но у него не возникло любопытства узнать, кто навещает его отца; тревога влекла его дальше.

— Ну вот, — сказал он, поднимаясь по лестнице, что вела в комнату жены, — здесь всё по-прежнему.

Затем он затворил дверь на площадке.

— Никто не должен нас потревожить, — сказал он. — Я должен говорить с ней открыто, обвинить себя и сказать… — Он подошёл к двери, коснулся хрустальной ручки, и та подалась под его рукой. — Не заперто, — воскликнул он, — вот и хорошо.

И он вошёл в маленькую комнату, где спал Эдуард; ибо хотя днём ребёнок ходил в школу, мать не могла позволить, чтобы на ночь его разлучали с нею. Одним взглядом Вильфор окинул комнату.

— Не здесь, — сказал он, — верно, она в своей спальне. — Он бросился к двери, нашёл её на задвижке и, содрогнувшись, остановился.

— Элоиза! — крикнул он. Ему почудился звук передвигаемой мебели.

— Элоиза! — повторил он.

— Кто там? — отозвался голос той, кого он искал. Голос этот показался ему слабее обыкновенного.

— Отвори дверь! — крикнул Вильфор. — Отвори; это я.

Но, несмотря на эту просьбу, несмотря на тоскующий голос, каким она была произнесена, дверь осталась запертой. Вильфор высадил её сильным ударом. У входа в комнату, ведшую в её будуар, г-жа де Вильфор стояла выпрямившись, бледная, с искажёнными чертами и жутко сверкающими глазами.

— Элоиза, Элоиза! — сказал он. — Что случилось? Говори! — Молодая женщина протянула к нему свои застывшие белые руки.

— Всё кончено, сударь, — проговорила она с хрипом, который, казалось, раздирал ей горло. — Чего вам ещё нужно? — И она рухнула во весь рост на пол.

Вильфор кинулся к ней и схватил её руку, судорожно сжимавшую хрустальный флакон с золотой пробкой. Г-жа де Вильфор была мертва. Вильфор, обезумев от ужаса, отступил к порогу двери, не сводя глаз с трупа.

— Мой сын! — воскликнул он вдруг. — Где мой сын? Эдуард, Эдуард! — И он бросился вон из комнаты, всё ещё крича: — Эдуард, Эдуард! — Имя это было произнесено таким тоскующим голосом, что сбежались слуги.

— Где мой сын? — спросил Вильфор. — Пусть его унесут из дома, чтобы он не увидел…

— Господина Эдуарда нет внизу, сударь, — ответил лакей.

— Тогда он, верно, играет в саду; ступайте посмотрите.

— Нет, сударь; полчаса назад госпожа де Вильфор посылала за ним; он вошёл в её комнату и с тех пор не спускался вниз.

Холодный пот выступил на лбу Вильфора; ноги его задрожали, а мысли безумно заметались в мозгу, точно колёса испорченных часов.

— В комнате госпожи де Вильфор? — пробормотал он и медленно двинулся назад, одной рукой отирая лоб, а другой опираясь о стену. Чтобы войти в комнату, он должен был снова увидеть тело своей несчастной жены. Чтобы позвать Эдуарда, он должен был вновь пробудить эхо этой комнаты, которая ныне казалась гробницей; заговорить было всё равно что нарушить безмолвие могилы. Язык его онемел во рту.

— Эдуард! — пролепетал он. — Эдуард!

Ребёнок не отвечал. Где же он мог быть, если вошёл в комнату матери и с тех пор не возвращался? Он шагнул вперёд. Труп г-жи де Вильфор лежал поперёк порога, ведшего в комнату, где должен был находиться Эдуард; эти сверкающие глаза, казалось, стерегли порог, а губы хранили печать ужасной и загадочной иронии. Сквозь отворённую дверь виднелась часть будуара с пианино и голубым атласным диваном. Вильфор шагнул вперёд на два-три шага и увидел своё дитя, лежавшее — без сомнения, спящее — на кушетке. Несчастный испустил радостный возглас; луч света словно проник в бездну отчаяния и мрака. Ему оставалось лишь переступить через труп, войти в будуар, взять дитя на руки и бежать далеко, далеко.

Вильфор уже не был цивилизованным человеком; он был тигром, раненным насмерть, скрежещущим зубами в своей ране. Он боялся уже не действительности, а призраков. Он перепрыгнул через труп, точно через пылающую жаровню. Он взял дитя на руки, обнял его, встряхнул, позвал, но ребёнок не отвечал. Он прижал свои пылающие губы к его щекам, но они были ледяными и бледными; он ощупал окоченевшие члены; он приложил руку к сердцу, но оно уже не билось, — ребёнок был мёртв.

Сложенный листок бумаги выпал из-за пазухи Эдуарда. Вильфор, поражённый как громом, упал на колени; ребёнок выскользнул из его рук и покатился по полу рядом с матерью. Он поднял листок и, узнав почерк жены, быстро пробежал глазами его содержание; вот что там значилось:

«Ты знаешь, что я была доброй матерью, ибо ради сына я стала преступницей. Добрая мать не может уйти без своего сына».

Вильфор не мог поверить своим глазам, — он не мог поверить своему рассудку; он подполз к телу ребёнка и осмотрел его, как львица осматривает своего мёртвого детёныша. Затем пронзительный крик вырвался из его груди, и он воскликнул:

— Всё та же рука Божия!

Присутствие двух жертв ужаснуло его; он не мог вынести одиночества, разделённого лишь двумя трупами. До сих пор его поддерживали ярость, крепость духа, отчаяние, та высшая мука, что вела Титанов на приступ небес, а Аякса — бросать вызов богам. Теперь он поднялся, склонив голову под тяжестью горя, и, тряхнув влажными, растрёпанными волосами, он, никогда ни к кому не испытывавший сострадания, решил разыскать своего отца, чтобы иметь кого-то, кому он мог бы поведать о своих несчастьях, — кого-то, подле кого он мог бы выплакаться.

Он спустился по маленькой лестнице, нам уже знакомой, и вошёл в комнату Нуартье. Старик, казалось, внимал с сосредоточенным вниманием и с такою нежностью, какую позволяли ему его немощи, аббату Бузони, который выглядел, как обычно, холодным и спокойным. Вильфор, заметив аббата, провёл рукой по лбу. Прошлое нахлынуло на него, точно одна из тех волн, чей гнев пенится яростнее прочих.

Он вспомнил визит, который он нанёс аббату после обеда в Отейле, а затем посещение, которым сам аббат почтил его дом в день смерти Валентины.

— Вы здесь, сударь! — воскликнул он. — Неужто вы являетесь не иначе как проводником смерти?

Бузони обернулся и, увидев возбуждение, написанное на лице судьи, дикий блеск его глаз, понял, что на суде свершилось разоблачение; но далее этого он ничего не знал.

— Я пришёл помолиться над телом вашей дочери.

— А теперь зачем вы здесь?

— Я пришёл сказать вам, что вы достаточно расплатились по своему долгу и что с этой минуты я буду молить Бога простить вас, как прощаю я сам.

— Боже правый! — воскликнул Вильфор, в страхе отступая. — Ведь это же не голос аббата Бузони!

— Нет! — Аббат сорвал парик, встряхнул головой, и волосы его, более не стеснённые, чёрными волнами упали вокруг его мужественного лица.

— Это лицо графа Монте Кристо! — воскликнул прокурор с помертвевшим видом.

— Вы не совсем правы, господин прокурор; вам нужно заглянуть ещё дальше в прошлое.

— Этот голос, этот голос! Где я впервые его слышал?

— Вы услышали его впервые в Марселе, двадцать три года назад, в день вашей свадьбы с мадемуазель де Сен-Меран. Загляните в свои бумаги.

— Вы не Бузони? Вы не Монте Кристо? О небо! Значит, вы некий тайный, неумолимый и смертельный враг! Должно быть, я как-то оскорбил вас в Марселе. О, горе мне!

— Да; теперь вы на верном пути, — сказал граф, скрестив руки на широкой груди. — Ищите, ищите!

— Но что я вам сделал? — воскликнул Вильфор, чей ум колебался между рассудком и безумием, в том тумане, что не есть ни сон, ни явь. — Что я вам сделал? Так скажите же! Говорите!

— Вы обрекли меня на ужасную, медленную смерть; вы убили моего отца; вы лишили меня свободы, любви и счастья.

— Кто же вы такой? Кто вы?

— Я призрак несчастного, которого вы похоронили в подземельях замка Иф. Бог придал этому призраку облик графа Монте Кристо, когда тот наконец вышел из своей могилы, наделил его золотом и алмазами и привёл его к вам!

— А, я узнаю вас — я узнаю вас! — воскликнул королевский прокурор. — Вы…

— Я Эдмон Дантес!

— Вы Эдмон Дантес! — вскричал Вильфор, схватив графа за запястье. — Тогда идёмте со мной!

И он потащил Монте Кристо вверх по лестнице; тот, не ведая, что произошло, шёл за ним в изумлении, предчувствуя новую катастрофу.

— Вот, Эдмон Дантес! — сказал он, указывая на тела жены и ребёнка. — Смотрите, довольны ли вы своей местью?

Монте Кристо побледнел при этом ужасном зрелище; он почувствовал, что переступил границы мщения и что не может более сказать: «Бог за меня и со мной». С выражением неописуемой муки он бросился к телу ребёнка, снова раскрыл ему глаза, пощупал пульс, а затем устремился с ним в комнату Валентины, дверь которой запер на два оборота.

— Моё дитя! — вскричал Вильфор. — Он уносит тело моего дитяти! О, проклятие, горе, смерть тебе!

Он попытался последовать за Монте Кристо; но, точно во сне, он был прикован к месту, — глаза его сверкали, словно готовы были выскочить из орбит; он впился ногтями в грудь, покуда они не окрасились кровью; жилы на висках его вздулись и закипели, будто хотели прорвать свои узкие пределы и затопить его мозг живым огнём. Так длилось несколько минут, покуда не совершилось страшное крушение рассудка; затем, испустив громкий крик, за которым последовал взрыв хохота, он ринулся вниз по лестнице.

Четверть часа спустя дверь комнаты Валентины отворилась, и вновь появился Монте Кристо. Бледный, с потухшим взором и тяжёлым сердцем, он держал в объятиях ребёнка, которого никакое искусство не смогло вернуть к жизни. Все благородные черты этого лица, обыкновенно столь спокойного и ясного, были омрачены горем. Опустившись на одно колено, он благоговейно положил дитя рядом с матерью, склонив его голову ей на грудь. Затем, поднявшись, он вышел и, встретив на лестнице слугу, спросил:

— Где господин де Вильфор?

Слуга, вместо ответа, указал на сад. Монте Кристо сбежал по ступеням и, направившись к указанному месту, увидел Вильфора, окружённого слугами, с заступом в руке, яростно копавшего землю.

— Не здесь! — кричал он. — Не здесь!

И затем он переходил дальше и вновь принимался копать.

Монте Кристо приблизился к нему и произнёс тихим голосом, с выражением почти смиренным:

— Сударь, вы и вправду потеряли сына; но…

Вильфор перебил его; он не слушал и не слышал.

— О, я найду его, — кричал он. — Вы можете притворяться, будто его здесь нет, но я найду его, хотя бы мне пришлось копать вечно!

Монте Кристо отшатнулся в ужасе.

— О, — сказал он, — он безумен!

И, точно опасаясь, что стены проклятого дома обрушатся вокруг него, он выбежал на улицу, впервые усомнившись, имел ли он право поступить так, как поступил. — О, довольно, довольно, — воскликнул он, — дайте мне спасти последнего.

Войдя к себе, он встретил Морреля, который бродил, как призрак, ожидающий небесного повеления вернуться в могилу.

— Приготовьтесь, Максимилиан, — сказал он с улыбкой. — Завтра мы покидаем Париж.

— Разве вам больше нечего там делать? — спросил Моррель.

— Нет, — ответил Монте Кристо, — дай Бог, чтобы я не сделал уже слишком много.

На другой день они и вправду уехали в сопровождении одного лишь Батистена. Гайде увезла с собою Али, а Бертуччо остался при Нуартье.