Глава 11 из 117

Глава 11. Корсиканский людоед

При виде этого волнения Людовик XVIII резким движением оттолкнул от себя стол, за которым сидел.

— Что с вами, барон? — воскликнул он. — Вы, кажется, совершенно потрясены. Не связана ли ваша тревога с тем, о чём поведал мне господин де Блакас и что только что подтвердил господин де Вильфор? — Господин де Блакас порывисто шагнул было к барону, но испуг царедворца заступился за снисходительность государственного мужа; к тому же при нынешнем положении дел ему было куда выгоднее, чтобы префект полиции восторжествовал над ним, нежели чтобы он унизил префекта.

— Государь… — пролепетал барон.

— Ну же, в чём дело? — спросил Людовик XVIII. Министр полиции, поддавшись порыву отчаяния, готов был броситься к ногам Людовика XVIII, но тот отступил на шаг и нахмурился.

— Будете вы говорить? — сказал он.

— О государь, какое ужасное несчастье! Я и вправду достоин жалости. Я никогда себе этого не прощу!

— Сударь, — сказал Людовик XVIII, — я приказываю вам говорить.

— Что ж, государь, узурпатор покинул Эльбу двадцать шестого февраля и высадился первого марта.

— И где же? В Италии? — с живостью спросил король.

— Во Франции, государь, — в маленькой гавани близ Антиба, в бухте Жуан.

— Узурпатор высадился во Франции, близ Антиба, в бухте Жуан, в двухстах пятидесяти лье от Парижа, первого марта, а вы узнали об этом лишь сегодня, третьего марта! Что ж, сударь, то, что вы говорите, невозможно. Вы либо получили ложное донесение, либо потеряли рассудок.

— Увы, государь, это лишь слишком верно! — Людовик сделал жест, выражавший неописуемый гнев и тревогу, а затем выпрямился, будто этот внезапный удар поразил его разом и в сердце, и в лицо.

— Во Франции! — вскричал он. — Узурпатор во Франции! Стало быть, за этим человеком не следили. Кто знает? Может статься, они были с ним в сговоре.

— О государь, — воскликнул герцог де Блакас, — господина Дандре нельзя обвинить в измене! Государь, мы все были слепы, и министр полиции разделил всеобщую слепоту, вот и всё.

— Но… — начал Вильфор и вдруг, спохватившись, умолк; затем продолжил: — Простите, государь, — сказал он с поклоном, — усердие увлекло меня. Не соблаговолит ли ваше величество извинить меня?

— Говорите, сударь, говорите смело, — ответил Людовик. — Вы один предостерегли нас от беды; теперь постарайтесь помочь нам с лекарством.

— Государь, — сказал Вильфор, — узурпатора ненавидят на юге; и мне думается, что, если он отважится двинуться на юг, будет нетрудно поднять против него Лангедок и Прованс.

— Да, несомненно, — ответил министр, — но он подвигается через Гап и Систерон.

— Подвигается — он подвигается! — сказал Людовик XVIII. — Так он идёт на Париж? — Министр полиции хранил молчание, равносильное полному признанию.

— А Дофине, сударь? — спросил король у Вильфора. — Полагаете ли вы возможным поднять и его, как Прованс?

— Государь, мне горько сообщать вашему величеству жестокую истину, но настроения в Дофине совсем противоположны тем, что в Провансе или Лангедоке. Горцы там — бонапартисты, государь.

— Стало быть, — прошептал Людовик, — он был хорошо осведомлён. И сколько же людей было при нём?

— Не знаю, государь, — ответил министр полиции.

— Как, вы не знаете! Вы упустили добыть сведения на сей счёт? Впрочем, это, конечно, не имеет значения, — прибавил он с уничтожающей улыбкой.

— Государь, узнать было невозможно; в депеше говорилось лишь о самом факте высадки да о пути, которым следует узурпатор.

— А как дошла до вас эта депеша? — спросил король. Министр опустил голову и, покуда густой румянец заливал его щёки, пролепетал:

— По телеграфу, государь. — Людовик XVIII шагнул вперёд и скрестил руки на груди, как сделал бы Наполеон.

— Итак, — воскликнул он, бледнея от гнева, — семь соединённых и союзных армий низвергли этого человека. Чудо небес вернуло меня на трон моих отцов после двадцати пяти лет изгнания. В течение этих двадцати пяти лет я не жалел трудов, чтобы постичь народ Франции и понять интересы, вверенные мне; и вот теперь, когда я вижу исполнение моих желаний почти в пределах досягаемости, власть, что держу я в руках, взрывается и разносит меня в прах!

— Государь, это рок! — прошептал министр, чувствуя, что бремя обстоятельств, сколь бы легка ни была эта тяжесть для судьбы, было чересчур велико, чтобы вынести его силами человеческими.

— Стало быть, правда то, что говорят о нас наши враги. Мы ничему не научились, ничего не забыли! Будь я предан, как был предан он, я бы утешился; но быть среди людей, мною самим возведённых на почётные места, кому надлежало бы блюсти меня усерднее, чем самих себя, — ибо моя судьба есть их судьба, до меня они были ничто, после меня они станут ничем и жалко сгинут от неспособности, от бездарности! О да, сударь, вы правы — это рок!

Министр съёжился под этим взрывом язвительности. Господин де Блакас отёр влагу со лба. Вильфор про себя улыбался, ибо чувствовал, как возрастает его значение.

— Пасть, — продолжал король Людовик, с первого взгляда измеривший бездну, над которой висела монархия, — пасть и узнать об этом падении по телеграфу! О, я скорее взойду на эшафот моего брата, Людовика XVI, нежели так сойду по лестнице Тюильри, гонимый насмешкой. Насмешка, сударь, — вы не ведаете её силы во Франции, а ведь вам следовало бы её знать!

— Государь, государь, — бормотал министр, — сжальтесь…

— Приблизьтесь, господин де Вильфор, — снова заговорил король, обращаясь к молодому человеку, который, недвижный и затаивший дыхание, слушал беседу, от коей зависела судьба королевства. — Приблизьтесь и скажите этому господину, что вполне возможно узнать наперёд всё то, чего он не узнал.

— Государь, воистину невозможно было проведать тайны, которые этот человек скрывал ото всего света.

— Воистину невозможно! Да — великое это слово, сударь. К несчастью, есть великие слова, как есть великие люди; я тем и другим измерил меру. Воистину невозможно для министра, у которого есть ведомство, агенты, шпионы и полтора миллиона франков на тайные расходы, узнать, что творится в шестидесяти лье от берегов Франции! Что ж, вот вам дворянин, у которого не было под рукой ни одного из этих средств, — дворянин, всего лишь простой судейский, который узнал больше, чем вы со всей вашей полицией, и который спас бы мою корону, будь у него, как у вас, власть распоряжаться телеграфом. — Взор министра полиции обратился со сосредоточенной злобой на Вильфора, склонившего голову в скромном торжестве.

— Это я говорю не о вас, Блакас, — продолжал Людовик XVIII, — ибо, если вы и не открыли ничего, у вас, по крайности, достало здравого смысла упорствовать в ваших подозрениях. Всякий другой на вашем месте счёл бы разоблачение господина де Вильфора ничтожным либо продиктованным продажным честолюбием. — Слова эти были намёком на те чувства, которые министр полиции с таким самоуверением высказывал часом ранее.

Вильфор понял умысел короля. Всякий другой, быть может, был бы опьянён столь хмельным глотком похвалы; но он опасался нажить себе смертельного врага в лице министра полиции, хотя и видел, что Дандре погиб безвозвратно. И в самом деле, министр, который во всей полноте своей власти не сумел выведать тайну Наполеона, мог в отчаянии от собственного падения допросить Дантеса и тем обнажить побуждения, лежавшие в основе заговора Вильфора. Осознав это, Вильфор поспешил на выручку поверженному министру, вместо того чтобы способствовать его сокрушению.

— Государь, — сказал Вильфор, — внезапность этого события должна доказать вашему величеству, что исход в руках Провидения; то, что ваше величество изволит приписывать мне как глубокую проницательность, обязано лишь случаю, и я воспользовался этим случаем, как добрый и преданный слуга, — вот и всё. Не приписывайте мне более того, что я заслуживаю, государь, дабы вашему величеству никогда не пришлось отречься от первого мнения, которое вам угодно было составить обо мне. — Министр полиции поблагодарил молодого человека красноречивым взглядом, и Вильфор понял, что достиг своей цели, — то есть, не утратив благодарности короля, приобрёл друга, на которого в случае надобности мог бы положиться.

— Хорошо, — снова заговорил король. — А теперь, господа, — продолжал он, оборачиваясь к господину де Блакасу и министру полиции, — я более не нуждаюсь в вас, и вы можете удалиться; всё, что остаётся сделать, — по части военного министра.

— К счастью, государь, — сказал господин де Блакас, — мы можем положиться на армию; вашему величеству ведомо, как всякое донесение подтверждает её верность и преданность.

— Не поминайте мне о донесениях, герцог, ибо я теперь знаю, какое доверие им оказывать. Однако ж, коли зашла речь о донесениях, барон, что вы узнали касательно дела на улице Сен-Жак?

— Дело на улице Сен-Жак! — воскликнул Вильфор, не в силах сдержать восклицание. Затем, внезапно осекшись, он прибавил: — Простите, государь, но преданность вашему величеству заставила меня забыть не почтение, что живёт во мне, ибо оно слишком глубоко врезано в моё сердце, но правила этикета.

— Продолжайте, продолжайте, сударь, — ответил король, — вы сегодня заслужили право задавать здесь вопросы.

— Государь, — вмешался министр полиции, — я минуту назад явился сообщить вашему величеству свежие сведения, которые получил по этому предмету, когда внимание вашего величества было отвлечено ужасным событием, случившимся в бухте, а теперь эти обстоятельства перестанут занимать ваше величество.

— Напротив, сударь, напротив, — сказал Людовик XVIII, — это дело представляется мне имеющим несомненную связь с тем, что занимает наше внимание, и смерть генерала Кенеля, быть может, наведёт нас прямо на след большого внутреннего заговора. — При имени генерала Кенеля Вильфор вздрогнул.

— Всё указывает на то, государь, — сказал министр полиции, — что смерть эта была не следствием самоубийства, как мы полагали вначале, но убийства. Генерал Кенель, как видно, только что вышел из бонапартистского клуба, когда исчез. Некий неизвестный был у него в то утро и назначил ему свидание на улице Сен-Жак; к несчастью, камердинер генерала, причёсывавший его в то мгновение, когда вошёл незнакомец, слышал, как была названа улица, но не расслышал номера. — Покуда министр полиции излагал это королю, Вильфор, глядевший так, будто самая жизнь его висела на устах говорящего, поочерёдно то краснел, то бледнел. Король взглянул на него.

— Не думаете ли вы вместе со мной, господин де Вильфор, что генерал Кенель, которого считали преданным узурпатору, но который на деле был всецело предан мне, пал жертвою бонапартистской засады?

— Это вероятно, государь, — ответил Вильфор. — Но это ли всё, что известно?

— Идут по следу человека, который назначил ему встречу.

— По его следу? — сказал Вильфор.

— Да, слуга дал его приметы. Это человек лет пятидесяти — пятидесяти двух, смуглый, с чёрными глазами под косматыми бровями и густыми усами. Одет он был в синий сюртук, застёгнутый до подбородка, а в петлице носил розетку офицера ордена Почётного легиона. Вчера некто, в точности соответствующий этим приметам, был выслежен, но его потеряли из виду на углу улицы Жюсьен и улицы Кок-Эрон. — Вильфор оперся о спинку кресла, ибо, покуда министр полиции говорил, он чувствовал, как ноги подгибаются под ним; но, узнав, что неизвестный ускользнул от бдительности следившего за ним агента, он вздохнул свободнее.

— Продолжайте розыски этого человека, сударь, — сказал король министру полиции, — ибо, если, как я почти убеждён, генерал Кенель, который был бы нам столь полезен в это мгновение, был убит, то его убийцы, бонапартисты или нет, понесут жестокую кару. — Вильфору понадобилось всё его хладнокровие, чтобы не выдать ужаса, которым проникло его это заявление короля.

— Как странно, — продолжал король с некоторой резкостью, — полиция полагает, будто разделалась со всем делом, сказав: «Совершено убийство», а тем паче когда может прибавить: «И мы идём по следу виновных».

— Государь, ваше величество, надеюсь, будет вполне удовлетворено хотя бы на сей счёт.

— Посмотрим. Я не стану вас более задерживать, господин де Вильфор, ибо вы, верно, утомлены после столь долгого пути; ступайте отдохнуть. Вы, разумеется, останавливались у вашего отца? — Чувство дурноты нахлынуло на Вильфора.

— Нет, государь, — ответил он, — я сошёл в гостинице «Мадрид», на улице Турнон.

— Но вы виделись с ним?

— Государь, я направился прямо к герцогу де Блакасу.

— Но вы всё же увидитесь с ним?

— Полагаю, что нет, государь.

— Ах, я и забыл, — сказал Людовик, улыбаясь так, что было ясно: все эти расспросы делались не без умысла, — я забыл, что вы с господином Нуартье не в самых лучших отношениях, и это ещё одна жертва, принесённая делу монархии, за которую вам следует воздать.

— Государь, милость, какую ваше величество изволит выказывать ко мне, есть награда, столь превосходящая крайние пределы моего честолюбия, что мне более нечего просить.

— Всё равно, сударь, мы вас не забудем; будьте покойны. А покуда, — тут король отстегнул крест Почётного легиона, который обыкновенно носил на своём синем мундире, подле креста Святого Людовика, над орденом Богоматери горы Кармель и Святого Лазаря, и подал его Вильфору, — а покуда возьмите этот крест.

— Государь, — сказал Вильфор, — ваше величество ошибается; это офицерский крест.

— Ма foi! — сказал Людовик XVIII, — берите, каков есть, ибо у меня нет времени раздобыть вам другой. Блакас, позаботьтесь о том, чтобы грамота была выправлена и отослана господину де Вильфору. — Глаза Вильфора наполнились слезами радости и гордости; он взял крест и поцеловал его.

— А теперь, — сказал он, — смею ли я осведомиться, какими приказаниями ваше величество удостоит меня почтить?

— Отдохните, сколько вам нужно, и помните, что, если вы не сможете служить мне здесь, в Париже, вы можете оказать мне величайшую услугу в Марселе.

— Государь, — ответил Вильфор с поклоном, — через час я покину Париж.

— Ступайте, сударь, — сказал король, — и, если я вас забуду (память королей коротка), не бойтесь напомнить мне о себе. Барон, пошлите за военным министром. Блакас, останьтесь.

— Ах, сударь, — сказал министр полиции Вильфору, когда они выходили из Тюильри, — вы вошли через дверь удачи — судьба ваша устроена.

— Долго ли ждать? — пробормотал Вильфор, откланиваясь министру, чьё поприще было окончено, и оглядываясь в поисках наёмного экипажа. Мимо как раз проезжал один, который он окликнул; он назвал кучеру свой адрес и, вскочив внутрь, бросился на сиденье и предался мечтам о честолюбии.

Десять минут спустя Вильфор достиг своей гостиницы, велел приготовить лошадей через два часа и приказал подать себе завтрак. Он собирался уже приняться за трапезу, когда раздался резкий и громкий звон колокольчика. Слуга отворил дверь, и Вильфор услышал, как кто-то произнёс его имя.

— Кто бы мог знать, что я уже здесь? — сказал молодой человек. Слуга вошёл.

— Ну, — сказал Вильфор, — в чём дело? Кто звонил? Кто спрашивал меня?

— Какой-то незнакомец, который не желает назвать своего имени.

— Незнакомец, который не желает назвать своего имени! Что ему может быть нужно от меня?

— Он желает говорить с вами.

— Со мной?

— Да.

— Он назвал моё имя?

— Да.

— Что за человек он с виду?

— Да что ж, сударь, человек лет пятидесяти.

— Малого роста или высокий?

— Приблизительно вашего роста, сударь.

— Смуглый или светлый?

— Смуглый, весьма смуглый; с чёрными глазами, чёрными волосами, чёрными бровями.

— А как одет? — быстро спросил Вильфор.

— В синий сюртук, застёгнутый наглухо, украшенный орденом Почётного легиона.

— Это он! — сказал Вильфор, бледнея.

— Э, pardieu! — сказал человек, чьи приметы мы уже дважды приводили, входя в дверь, — сколько церемоний! Разве в Марселе так заведено, чтобы сыновья заставляли отцов дожидаться в своих передних?

— Отец! — вскричал Вильфор, — стало быть, я не обманулся; я чувствовал наверное, что это должны быть вы.

— Что ж, коли ты был так уверен, — ответил вошедший, ставя трость в угол, а шляпу кладя на стул, — позволь заметить, дорогой мой Жерар, что не очень-то сыновне было с твоей стороны держать меня у порога.

— Оставьте нас, Жермен, — сказал Вильфор. Слуга вышел из комнаты с явными признаками изумления.