Глава 101 из 117

Глава 101. Локуста

Валентина осталась одна; ещё двое часов, шедших медленнее, чем часы Сен-Филипп-дю-Руль, пробили полночь в разных концах города, и, если не считать грохота нескольких запоздалых карет, всё вокруг было тихо. Теперь всё внимание Валентины сосредоточилось на часах, стоявших в её комнате и отсчитывавших секунды. Она стала считать их и заметила, что бьются они куда медленнее, чем её сердце; и всё же сомнение не покидало её — безобидная Валентина не могла вообразить, чтобы кто-нибудь на свете желал ей смерти. За что? С какой целью? Что она сделала, чтобы навлечь на себя злобу врага?

Опасности заснуть не было. Одна страшная мысль давила ей на разум — что есть на свете человек, который уже покушался на её жизнь и вот-вот попытается сделать это снова. А что, если этот человек, устав от бессилия яда, прибегнет, как намекал Монте Кристо, к стали?.. Что, если у графа не хватит времени поспешить ей на помощь?.. Что, если её последние мгновения близятся и ей уже никогда больше не увидеть Морреля?..

Когда эта чудовищная вереница мыслей проносилась в её голове, Валентина едва не поддалась искушению позвонить и позвать на помощь. Но сквозь дверь ей чудился светящийся взор графа — тот взор, что жил в её памяти, — и воспоминание это заливало её таким стыдом, что она спрашивала себя, сможет ли какая бы то ни было благодарность оплатить его самоотверженную, преданную дружбу.

Так прошло двадцать минут, двадцать томительных минут, потом ещё десять, и наконец часы пробили половину.

В тот же миг лёгкий скрип ногтей, царапнувших по двери библиотеки, дал Валентине знать, что граф по-прежнему бодрствует и советует ей делать то же; и в ту же минуту с противоположной стороны, то есть со стороны комнаты Эдуарда, Валентине почудился скрип половиц; она напряжённо прислушалась, затаив дыхание до того, что едва не задохнулась; замок повернулся, и дверь медленно отворилась. Валентина приподнялась было на локте, но едва успела откинуться на подушку и прикрыть глаза рукой; потом, дрожа, вся во власти волнения, с сердцем, колотившимся от неописуемого ужаса, она стала ждать.

Кто-то подошёл к постели и отдёрнул полог. Валентина собрала все силы и задышала тем ровным дыханием, что означает безмятежный сон.

— Валентина! — произнёс тихий голос.

Девушка вздрогнула всем сердцем, но не отозвалась.

— Валентина, — повторил тот же голос.

По-прежнему молчание: Валентина обещала не просыпаться. Затем всё стихло, и лишь до её слуха донёсся почти беззвучный плеск какой-то жидкости, наливаемой в стакан, который она только что осушила. Тогда она осмелилась приоткрыть веки и взглянуть поверх вытянутой руки. Она увидела женщину в белом пеньюаре, переливавшую из склянки в её стакан какое-то питьё. За эти краткие мгновения Валентина, должно быть, задержала дыхание или чуть шевельнулась, ибо женщина, встревожившись, замерла и склонилась над кроватью, чтобы вернее убедиться, спит ли Валентина: то была госпожа де Вильфор.

Узнав мачеху, Валентина не смогла сдержать дрожь, от которой всколыхнулась постель. Госпожа де Вильфор тотчас отступила к стене и там, укрытая тенью полога, молча и внимательно следила за малейшим движением Валентины. А та вспоминала грозное предостережение Монте Кристо; ей мерещилось, будто рука, не державшая склянки, сжимает длинный острый нож. Тогда, собрав остаток сил, она заставила себя закрыть глаза; но это простое действие над самыми чуткими из наших органов, обыкновенно столь легко исполнимое, сделалось в эту минуту почти невозможным — с такой силой любопытство стремилось удержать веки открытыми и узнать правду. Однако госпожа де Вильфор, успокоенная тишиной, нарушаемой лишь ровным дыханием Валентины, снова протянула руку и, наполовину скрытая пологом, ухитрилась вылить содержимое склянки в стакан. Затем она удалилась так тихо, что Валентина и не заметила, как она покинула комнату. Девушка увидела лишь, как исчезла рука — прекрасная округлая рука женщины, которой едва минуло двадцать пять лет и которая, однако, сеяла вокруг себя смерть.

Невозможно описать те чувства, что испытала Валентина за те полторы минуты, пока госпожа де Вильфор оставалась в комнате.

Царапанье по двери библиотеки вывело девушку из оцепенения, в которое она погрузилась и которое граничило уже с бесчувствием. С усилием она подняла голову. Бесшумная дверь снова повернулась на петлях, и граф Монте Кристо появился вновь.

— Ну что, — сказал он, — вы всё ещё сомневаетесь?

— О!.. — прошептала девушка.

— Вы видели?

— Увы!

— Вы узнали её? — Валентина застонала.

— О да, — сказала она, — я видела, но я не могу этому поверить!

— Так вы предпочитаете умереть и погубить Максимилиана?

— О! — повторила девушка, почти обезумев, — неужели я не могу уехать из этого дома?.. Неужели я не могу бежать?..

— Валентина, рука, что грозит вам ныне, настигнет вас повсюду; ваших слуг подкупят золотом, и смерть будет предложена вам в любом обличье. Вы найдёте её в воде, которую пьёте из родника, в плоде, что срываете с дерева.

— Но разве вы не говорили, что предосторожность моего доброго дедушки обезвредила яд?

— Да, но не против сильной дозы; яд переменят, а количество увеличат. — Он взял стакан и поднёс его к губам. — Так и есть, — сказал он, — бруцин больше не в ходу, теперь простое снотворное! Я узнаю привкус того спирта, в котором его растворили. Если бы вы выпили то, что госпожа де Вильфор налила вам в стакан, Валентина, — Валентина, вы были бы обречены!

— Но за что, — воскликнула девушка, — за что меня так преследуют?

— За что?.. Неужели вы так добры, так чисты душою, так далеки от всякой мысли о зле, что не в силах понять, Валентина?

— Нет, я никогда не причиняла ей вреда.

— Но вы богаты, Валентина; у вас двести тысяч ливров годового дохода, и вы мешаете её сыну наслаждаться этими двумястами тысячами.

— Как так? Это состояние вовсе не её дар, оно перешло ко мне по наследству от моих родных.

— Вот именно; и потому-то умерли господин и госпожа де Сен-Меран; потому-то господин Нуартье был приговорён в тот самый день, когда сделал вас своей наследницей; потому-то и вам, в свой черёд, суждено умереть — чтобы состояние перешло к вашему отцу, а от него — к его единственному сыну, вашему брату.

— Эдуарду? Бедное дитя! Так все эти преступления совершаются ради него?

— А, наконец-то вы поняли?

— Дай Бог, чтобы это не пало на его голову!

— Валентина, вы ангел!

— Но почему же дедушке моему позволено жить?

— Рассудили, что, коль скоро вы умрёте, состояние само собою отойдёт к вашему брату, если только его не лишат наследства; а к тому же, поскольку это преступление оказалось бы бесполезным, было бы безумием его совершать.

— И возможно ли, чтобы весь этот ужасающий сплав злодеяний был измышлён женщиной?

— Помните ли вы, как в беседке гостиницы Почтового двора в Перудже вы видели человека в коричневом плаще, у которого ваша мачеха расспрашивала об аква-тофане? Так вот, с той самой поры адский замысел вызревал в её голове.

— Ах, стало быть, сударь, — сказала кроткая девушка, вся в слезах, — я вижу, что осуждена на смерть!

— Нет, Валентина, ибо я предвидел все их козни; нет, ваш враг побеждён, раз мы его знаем, и вы будете жить, Валентина, — жить, чтобы быть счастливой самой и даровать счастье благородному сердцу; но, чтобы это удалось, вы должны довериться мне.

— Приказывайте, сударь, что мне делать?

— Вы должны слепо принимать то, что я вам дам.

— Увы, будь это только ради меня самой, я предпочла бы умереть!

— Вы не должны доверяться никому — даже вашему отцу.

— Ведь мой отец не замешан в этом страшном заговоре, не правда ли, сударь? — спросила Валентина, стиснув руки.

— Нет; и всё же ваш отец, человек, привыкший к судебным обвинениям, должен был бы понять, что все эти смерти произошли неспроста; это он должен был бы стеречь вас — он должен был бы занять моё место — он должен был бы опорожнить этот стакан — он должен был бы восстать на убийцу. Призрак против призрака! — пробормотал он вполголоса, заканчивая свою речь.

— Сударь, — сказала Валентина, — я сделаю всё, что смогу, чтобы жить, ибо есть двое существ, которые любят меня и умрут, если умру я, — мой дедушка и Максимилиан.

— Я буду беречь их так же, как берёг вас.

— Что ж, сударь, поступайте со мной, как вам угодно. — И затем она прибавила тихо: — О небо, что же со мной станется?

— Что бы ни случилось, Валентина, не пугайтесь; хотя бы вы страдали; хотя бы вы лишились зрения, слуха, сознания — не бойтесь ничего; хотя бы, очнувшись, вы не знали, где находитесь, всё же не страшитесь; даже если вы очутитесь в склепе или в гробу. Ободритесь же и скажите себе: «В этот самый миг друг, отец, живущий ради моего счастья и счастья Максимилиана, бодрствует надо мною!»

— Увы, увы, какая страшная крайность!

— Валентина, не предпочли бы вы изобличить свою мачеху?

— Я стократ охотнее умру — о да, умру!

— Нет, вы не умрёте; но обещаете ли вы мне, что бы ни случилось, не сетовать, но надеяться?

— Я буду думать о Максимилиане!

— Вы — милое дитя моё, Валентина! Один я могу спасти вас, и я вас спасу.

Валентина в крайности своего ужаса сложила руки — ибо чувствовала, что настала минута молить о мужестве, — и стала молиться, и, лепеча едва ли что-либо, кроме бессвязных слов, она забыла, что её белые плечи не прикрыты ничем, кроме длинных распущенных волос, и что биение её сердца видно сквозь кружево ночной сорочки. Монте Кристо ласково положил руку на плечо девушки, натянул бархатное одеяло ей до самого горла и сказал с отеческой улыбкой:

— Дитя моё, верьте в мою преданность вам, как вы верите в благость Провидения и в любовь Максимилиана. — Валентина бросила на него взгляд, полный благодарности, и осталась покорной, как дитя.

Тогда он достал из жилетного кармана изумрудную коробочку, поднял золотую крышку и вынул оттуда пилюлю величиной с горошину, которую вложил ей в руку. Она взяла её и внимательно поглядела на графа; на лице её бесстрашного покровителя было выражение, внушавшее благоговение. Взглядом своим она словно вопрошала его.

— Да, — сказал он.

Валентина поднесла пилюлю к губам и проглотила её.

— А теперь, дорогое дитя, прощайте до времени. Я постараюсь немного поспать, ибо вы спасены.

— Ступайте, — сказала Валентина, — что бы ни случилось, я обещаю вам не бояться.

Монте Кристо ещё некоторое время не сводил глаз с девушки, которая мало-помалу засыпала, поддаваясь действию снотворного, что дал ей граф. Затем он взял стакан, вылил три четверти его содержимого в камин, чтобы можно было подумать, будто Валентина отпила из него, и поставил его обратно на стол; после чего исчез, бросив прощальный взгляд на Валентину, спавшую с доверчивостью и невинностью ангела у ног Господних.