Глава 4 из 38

ГЛАВА IV

Из разговора с мистером Ллойдом и из подслушанной беседы Бесси с Эббот я почерпнула столько надежды, что этого хватило, чтобы во мне пробудилось желание поправиться: перемена, казалось, была близка — я ждала её молча и жаждала всем сердцем. Но она медлила: проходили дни и недели. Здоровье моё вернулось в обычное состояние, однако о том предмете, над которым я неотступно раздумывала, никто больше не заговаривал. Миссис Рид порой окидывала меня суровым взглядом, но обращалась ко мне редко: с самой моей болезни она провела между мной и своими детьми ещё более резкую черту, чем прежде; она отвела мне тесный чуланчик, где я спала в одиночестве, обрекла меня есть в стороне от всех и проводить все дни в детской, тогда как мои кузины постоянно бывали в гостиной. И всё же ни намёком не обмолвилась она о том, чтобы отдать меня в школу; но я инстинктивно чувствовала, что она недолго станет терпеть меня под одной с собою крышей, ибо взгляд её, обращённый на меня, теперь более, чем когда-либо, выражал непреодолимое, закоренелое отвращение.

Элиза и Джорджиана, явно повинуясь приказу, говорили со мной как можно меньше; Джон, завидев меня, всякий раз оттопыривал языком щёку, а однажды попытался было наказать меня, но так как я тотчас же кинулась на него, движимая тем же чувством глубокого гнева и отчаянного возмущения, что уже поднимало во мне бунт, он счёл за лучшее отступиться и убежал, изрыгая проклятия и клянясь, что я расшибла ему нос. Я и в самом деле нанесла этой выдающейся черте его лица столь крепкий удар, на какой были способны мои кулаки; и, увидев, что не то он, не то мой вид его устрашил, я испытала величайшее желание развить свой успех до конца; но он был уже подле своей мамаши. Я услышала, как он хныкающим голосом начал повесть о том, как «эта гадкая Джейн Эйр» набросилась на него, точно бешеная кошка; но его довольно резко оборвали:

— Не говори мне о ней, Джон: я запретила тебе подходить к ней; она не стоит внимания; я не желаю, чтобы ни ты, ни твои сёстры водились с нею.

Тут, перегнувшись через перила, я вдруг выкрикнула, вовсе не обдумав своих слов:

— Это они не стоят того, чтобы водиться со мной.

Миссис Рид была женщина довольно грузная; но, услышав это странное и дерзкое заявление, она проворно взбежала по лестнице, вихрем увлекла меня в детскую и, придавив меня к краю моей кроватки, властным голосом велела мне не сметь подниматься с этого места и не проронить ни звука до конца дня.

— Что сказал бы вам дядя Рид, будь он жив? — этот вопрос вырвался у меня почти помимо воли. Говорю «почти помимо воли», ибо казалось, будто язык мой произносит слова без согласия моей воли: что-то говорило во мне, над чем я была не властна.

— Что? — переспросила миссис Рид вполголоса; обычно холодные и спокойные серые глаза её замутились чем-то похожим на страх; она сняла руку с моего плеча и уставилась на меня, словно и вправду не понимая, дитя я или бес. Отступать было поздно.

— Дядя Рид на небесах и видит всё, что вы делаете и думаете; и папа с мамой тоже; они знают, как вы запираете меня на весь день напролёт и как вы желаете мне смерти.

Миссис Рид скоро оправилась: она встряхнула меня что было силы, надавала мне пощёчин по обеим щекам и вышла, не сказав ни слова. Бесси заполнила образовавшуюся паузу целым часовым наставлением, в котором доказала без тени сомнения, что я — самое злое и пропащее дитя, какое когда-либо вскармливалось под крышей дома. Я наполовину поверила ей, ибо и вправду чувствовала, как в груди у меня вскипают одни лишь дурные чувства.

Прошли ноябрь, декабрь и половина января. Рождество и Новый год отпраздновали в Гейтсхеде с обычным весельем; обменивались подарками, давали обеды и вечера. От всех этих удовольствий я, разумеется, была отстранена: моя доля в увеселениях состояла в том, чтобы каждый день наблюдать, как наряжаются Элиза и Джорджиана и как они спускаются в гостиную в лёгких кисейных платьицах с алыми кушаками и тщательно завитыми в локоны волосами; а потом — прислушиваться к звукам фортепьяно или арфы, доносившимся снизу, к шагам дворецкого и лакея, сновавших туда-сюда, к позвякиванию стекла и фарфора, когда разносили угощения, к обрывкам разговора всякий раз, как отворялась и затворялась дверь гостиной. Наскучив этим занятием, я уходила с площадки лестницы в уединённую и тихую детскую; там, хоть мне и бывало немного грустно, я не чувствовала себя несчастной. По правде говоря, у меня не было ни малейшего желания идти в общество, ибо в обществе меня почти никогда не замечали; и будь Бесси хоть чуточку ласковее и приветливее, я почла бы за отраду проводить вечера в тихом её обществе, вместо того чтобы коротать их под грозным оком миссис Рид в комнате, полной дам и джентльменов. Но Бесси, едва нарядив своих барышень, обыкновенно удалялась в оживлённые пределы кухни и комнаты экономки, унося с собой обыкновенно и свечу. Тогда я усаживалась с куклой на коленях, пока огонь в камине не угасал, время от времени озираясь по сторонам, дабы удостовериться, что в сумрачной комнате не бродит ничего страшнее меня самой; а когда угли догорали до тусклого багрового отсвета, я торопливо раздевалась, кое-как справляясь с узлами и завязками, и искала спасения от холода и мрака в своей кроватке. В эту кроватку я всегда брала с собой куклу; человеку надобно что-нибудь любить, и, за недостатком более достойных предметов привязанности, я ухитрялась находить отраду в любви и заботе о поблёкшем деревянном божке, потрёпанном, точно крохотное огородное пугало. Мне и самой теперь странно вспоминать, с какой нелепой искренностью я обожала эту маленькую игрушку, наполовину воображая её живой и способной чувствовать. Я не могла уснуть, пока не укутывала её в свою ночную рубашку; и когда кукла лежала там, в тепле и безопасности, я бывала сравнительно счастлива, веря, что и ей хорошо.

Долгими казались мне часы, покуда я дожидалась разъезда гостей и прислушивалась, не раздадутся ли на лестнице шаги Бесси; иной раз она заходила в перерыве — поискать напёрсток или ножницы, а то и принести мне что-нибудь на ужин: булочку или ватрушку; тогда она садилась на кровать, покамест я ела, а когда я заканчивала, подтыкала вокруг меня одеяло, и раза два она даже поцеловала меня и сказала: «Спокойной ночи, мисс Джейн». Когда Бесси бывала так добра, она казалась мне лучшим, красивейшим, добрейшим существом на свете; и я всей душою желала, чтобы она всегда была такой милой и приветливой и никогда не толкала меня, не бранила и не заставляла делать сверх сил, как она чересчур часто имела обыкновение поступать. Бесси Ли, думается мне, была девушкой недюжинных природных способностей, ибо всё у неё выходило ловко и споро, и был у неё замечательный дар рассказчицы; так, по крайней мере, сужу я по тому впечатлению, что оставили во мне её сказки, слышанные в детской. Была она к тому же и хороша собой, если память не изменяет мне насчёт её лица и облика. Помню её стройной молодой женщиной с чёрными волосами, тёмными глазами, весьма правильными чертами и свежим, чистым цветом лица; но нрав у неё был капризный и вспыльчивый, а понятия о принципах и справедливости — довольно смутные; и всё же, какова бы она ни была, её я предпочитала всякому другому в Гейтсхед-Холле.

Было пятнадцатое января, около девяти часов утра; Бесси ушла вниз завтракать; моих кузин ещё не звали к мамаше; Элиза надевала шляпку и тёплый садовый салоп, собираясь пойти кормить своих кур — занятие, которое она весьма любила, равно как и продавать яйца экономке и копить вырученные таким образом деньги. Была у неё склонность к торговле и явная страсть к бережливости, проявлявшаяся не только в продаже яиц и цыплят, но и в том, как рьяно она торговалась с садовником из-за цветочных луковиц, семян и рассады; сей служитель имел от миссис Рид приказ покупать у молодой госпожи все плоды её цветника, какие ей вздумается продать, — а Элиза продала бы и волосы с собственной головы, сумей она выручить за них изрядный барыш. Что до денег, то поначалу она прятала их по укромным углам, завернув в тряпицу или в старую папильотку; но так как иные из этих тайников были обнаружены горничной, Элиза, страшась однажды лишиться драгоценного своего сокровища, согласилась вверить его матери под ростовщический процент — пятьдесят, а то и шестьдесят на сто; каковой процент она взыскивала каждую четверть года, ведя счета в особой книжице с тревожной дотошностью.

Джорджиана сидела на высоком табурете, убирая волосы перед зеркалом и вплетая в локоны искусственные цветы и поблёкшие перья, коих целый запас она отыскала в ящике на чердаке. Я застилала свою постель, получив от Бесси строгий приказ прибрать её до её возвращения (ибо Бесси теперь частенько употребляла меня вроде помощницы няньки — прибирать комнату, обметать пыль со стульев и прочее). Расправив одеяло и сложив ночную рубашку, я подошла к оконной нише, чтобы навести порядок среди разбросанных там книжек с картинками и мебели для кукольного домика; но резкий окрик Джорджианы, велевшей мне не трогать её игрушки (ибо крохотные стульчики и зеркальца, сказочные тарелочки и чашечки были её собственностью), прервал мои труды; и тогда, за неимением иного занятия, я принялась дышать на морозные узоры, которыми было расписано окно, и, расчистив таким образом кусочек стекла, могла глядеть наружу, на двор, где всё застыло, окаменев под властью жестокой стужи.

Из этого окна видны были сторожка привратника и подъездная дорога; и едва я растопила столько серебристо-белой листвы, застилавшей стёкла, чтобы оставить себе просвет, как увидела, что ворота распахнулись и во двор вкатила карета. Я равнодушно следила, как она поднимается по аллее; кареты частенько подъезжали к Гейтсхеду, но ни одна из них не привозила гостей, до которых мне было бы дело; карета остановилась перед домом, громко зазвенел дверной колокольчик, приезжего впустили. Так как всё это меня нисколько не касалось, праздное моё внимание вскоре нашло себе приманку поживее — зрелище маленькой голодной малиновки, что прилетела и защебетала на ветках безлистой вишни, приколоченной к стене подле окна. Остатки моего завтрака из хлеба с молоком стояли на столе, и, накрошив кусочек булки, я тянула за раму, чтобы высыпать крошки на подоконник, когда Бесси взбежала по лестнице в детскую.

— Мисс Джейн, снимите передник; что вы там делаете? Умыли ли вы руки и лицо нынче утром? — Прежде чем ответить, я дёрнула раму ещё раз, ибо хотела, чтобы птичка наверняка получила свой хлеб; рама поддалась, я рассыпала крошки — часть на каменный подоконник, часть на вишнёвую ветку — и, притворив окно, ответила:

— Нет, Бесси; я только что закончила обметать пыль.

— Несносное, нерадивое дитя! А что ты делаешь теперь? Вся раскраснелась, точно натворила чего: зачем ты открывала окно?

От труда отвечать меня избавили, ибо Бесси, казалось, слишком торопилась, чтобы выслушивать объяснения; она поволокла меня к умывальнику, беспощадно, хотя, по счастью, недолго оттёрла мне лицо и руки мылом, водою да грубым полотенцем, обиходила голову жёсткой щёткой, сняла с меня передник и, вытолкнув на верхнюю площадку лестницы, велела немедля спускаться, ибо меня требуют в столовую.

Я бы спросила, кто меня требует; я бы осведомилась, там ли миссис Рид; но Бесси уже ушла, притворив за мною дверь детской. Я медленно сходила вниз. Почти три месяца меня ни разу не призывали пред очи миссис Рид; так долго заточённая в детской, я стала взирать на столовую, залу и гостиную как на грозные владения, вторгаться в которые мне было боязно.

И вот я стояла в пустой прихожей; передо мной была дверь столовой, и я остановилась, оробевшая и дрожащая. В какого жалкого трусишку превратил меня в те дни страх, порождённый несправедливыми наказаниями! Я страшилась вернуться в детскую и страшилась идти дальше, в гостиную; минут десять простояла я в тревожном колебании; неистовый звон колокольчика из столовой всё решил: надо было войти.

«Кому это я могла понадобиться?» — спрашивала я себя, силясь обеими руками повернуть тугую дверную ручку, что секунду-другую сопротивлялась моим усилиям. «Кого, кроме тётушки Рид, увижу я в комнате — мужчину или женщину?» Ручка поддалась, дверь отворилась, и, войдя и присев в низком реверансе, я подняла глаза и увидела — чёрный столб! Именно таким, по крайней мере, на первый взгляд показалась мне прямая, узкая, в тёмное облачённая фигура, что стояла навытяжку на ковре; суровое лицо наверху было точно резная маска, водружённая над стволом на манер капители.

Миссис Рид занимала своё обычное место у камина; она сделала мне знак приблизиться; я подошла, и она представила меня каменному незнакомцу такими словами: «Вот та девочка, о которой я к вам обращалась».

Он — ибо это был мужчина — медленно повернул голову в мою сторону и, оглядев меня двумя пытливыми серыми глазами, поблёскивавшими под парой косматых бровей, торжественно вопросил басом:

— Ростом она мала; сколько ей лет?

— Десять.

— Так много? — недоверчиво отозвался он и ещё несколько минут продолжал пристально меня изучать. Наконец он обратился ко мне: — Как тебя зовут, девочка?

— Джейн Эйр, сэр.

Произнося эти слова, я подняла взгляд: он показался мне высоким джентльменом; но ведь я и сама была очень мала; черты его были крупны, и они, как и все линии его фигуры, были равно резки и чопорны.

— Ну-с, Джейн Эйр, а хорошее ли ты дитя?

Ответить на это утвердительно было невозможно: мой маленький мирок держался противоположного мнения; я промолчала. Миссис Рид ответила за меня выразительным покачиванием головы, прибавив вскоре:

— Пожалуй, чем меньше об этом сказано, тем лучше, мистер Брокльхерст.

— Право, весьма прискорбно это слышать! Нам с нею надобно потолковать. — И, согнувшись из своего вертикального положения, он водворил свою особу в кресло напротив кресла миссис Рид. — Подойди сюда, — сказал он.

Я ступила на ковёр; он поставил меня прямо и точно перед собою. Какое же у него было лицо теперь, когда оно оказалось почти вровень с моим! Какой громадный нос! А рот! А эти большие, выпяченные зубы!

— Нет более печального зрелища, чем непослушное дитя, — начал он, — а особенно непослушная маленькая девочка. Знаешь ли ты, куда попадают грешники после смерти?

— Они попадают в ад, — последовал мой готовый и благочестивый ответ.

— А что такое ад? Можешь ты мне сказать?

— Яма, полная огня.

— И хотелось бы тебе упасть в эту яму и гореть там вечно?

— Нет, сэр.

— Что же должно делать, чтобы этого избежать?

Я на мгновение задумалась; ответ мой, когда он наконец прозвучал, оказался предосудительным:

— Мне надобно беречь своё здоровье и не умирать.

— Но как же тебе сберечь здоровье? Дети моложе тебя умирают что ни день. Всего день или два тому назад я похоронил малое дитя пяти лет от роду — доброе дитя, чья душа ныне на небесах. Приходится опасаться, что о тебе того же нельзя было бы сказать, если бы тебя призвали отсюда.

Не будучи в состоянии рассеять его сомнение, я лишь опустила глаза на две большие ступни, водружённые на ковёр, и вздохнула, желая очутиться как можно дальше отсюда.

— Надеюсь, этот вздох идёт от сердца и что ты раскаиваешься в том, что когда-либо была причиной беспокойства для твоей превосходной благодетельницы.

«Благодетельницы! благодетельницы! — повторяла я про себя. — Все они называют миссис Рид моей благодетельницей; коли так, благодетельница — вещь пренеприятная».

— Читаешь ли ты молитвы на ночь и поутру? — продолжал мой допросчик.

— Да, сэр.

— Читаешь ли ты Библию?

— Иногда.

— С удовольствием? Любишь ли ты её?

— Мне нравится Откровение, и книга пророка Даниила, и Бытие, и Самуил, и немного из Исхода, и кое-что из Царств и Паралипоменон, и Иов, и Иона.

— А Псалмы? Надеюсь, они тебе по душе?

— Нет, сэр.

— Нет? О, какой ужас! У меня есть маленький мальчик, моложе тебя, который знает наизусть шесть Псалмов; и когда его спрашивают, что бы он предпочёл — съесть медовый пряник или выучить стих из Псалма, — он отвечает: «О! стих из Псалма! ангелы поют Псалмы»; говорит он: «я желаю быть маленьким ангелом уже здесь, на земле»; и тогда за свою младенческую набожность он получает два пряника в награду.

— Псалмы неинтересны, — заметила я.

— Это доказывает, что у тебя дурное сердце; и ты должна молить Бога, чтобы Он переменил его: дал тебе новое и чистое; отнял у тебя сердце каменное и дал сердце из плоти.

Я уже собиралась задать вопрос касательно того, каким образом должна быть произведена сия операция перемены моего сердца, когда вмешалась миссис Рид, велев мне сесть; после чего она сама принялась вести беседу.

— Мистер Брокльхерст, полагаю, я намекнула в письме, которое написала вам три недели тому назад, что эта девочка обладает не вполне тем характером и нравом, каких я желала бы; ежели вы примете её в школу Ловуда, я была бы рада, чтобы начальнице и учительницам было велено зорко за нею следить и, прежде всего, остерегаться худшего её порока — склонности к обману. Я упоминаю об этом при тебе, Джейн, дабы ты не пыталась ввести в заблуждение мистера Брокльхерста.

Не без причины страшилась я, не без причины ненавидела миссис Рид, ибо в самой природе её было жестоко ранить меня; никогда не бывала я счастлива в её присутствии; как бы старательно ни повиновалась я, как бы усердно ни силилась угодить ей, мои усилия по-прежнему отвергались и вознаграждались подобными речами. И вот, произнесённое перед посторонним, это обвинение резануло меня по самому сердцу; я смутно понимала, что она уже вытравляет надежду из той новой поры существования, в которую предназначала мне вступить; я чувствовала, хотя и не сумела бы выразить этого чувства, что она засевает мой будущий путь отвращением и недоброжелательством; я видела, как в глазах мистера Брокльхерста превращаюсь в хитрое, зловредное дитя, — и что могла я сделать, дабы поправить причинённый вред?

«Ничего, поистине ничего», — думала я, силясь подавить рыдание и поспешно смахивая несколько слёз — бессильных свидетельств моей муки.

— Обман — это, право, прискорбный порок в ребёнке, — сказал мистер Брокльхерст. — Он сроден лжи, а всем лжецам уготована участь в озере, горящем огнём и серою; за нею, однако же, будут присматривать, миссис Рид. Я поговорю с мисс Темпл и учительницами.

— Мне хотелось бы, чтобы её воспитывали сообразно её видам на будущее, — продолжала моя благодетельница, — приучали к полезному труду, держали в смирении; что же до каникул, то она, с вашего позволения, будет проводить их всегда в Ловуде.

— Ваши решения совершенно благоразумны, сударыня, — отвечал мистер Брокльхерст. — Смирение есть христианская добродетель, и притом особенно приличествующая воспитанницам Ловуда; посему я и распоряжаюсь, чтобы особое попечение прилагалось к взращиванию его в них. Я изучил, как лучше всего умерщвлять в них мирское чувство гордыни; и не далее как на днях получил отрадное доказательство своего успеха. Моя вторая дочь, Августа, ездила с матерью навестить школу, и по возвращении она воскликнула: «О, дорогой папа, какими тихими и простенькими выглядят все девочки в Ловуде — волосы зачёсаны за уши, длинные передники, и эти холщовые кармашки поверх платьев, — они совсем как дети бедняков! И, — прибавила она, — они разглядывали моё платье и мамино, будто отродясь не видывали шёлкового наряда».

— Вот именно такое положение вещей я всецело одобряю, — отозвалась миссис Рид. — Обыщи я хоть всю Англию, я едва ли отыскала бы порядок, более точно подходящий для такого ребёнка, как Джейн Эйр. Постоянство, дорогой мистер Брокльхерст; я стою за постоянство во всём.

— Постоянство, сударыня, есть первейший из христианских долгов; и оно соблюдалось во всяком установлении, связанном с заведением Ловуда: скудная пища, простое одеяние, безыскусное жильё, выносливые и деятельные привычки — таков распорядок дня в доме и у его обитателей.

— Совершенно верно, сэр. Итак, я могу положиться на то, что это дитя будет принято воспитанницей в Ловуд и там воспитано сообразно её положению и видам на будущее?

— Можете, сударыня: она будет помещена в тот рассадник избранных растений, и я уповаю, что она выкажет благодарность за неоценимую честь своего избрания.

— Тогда я пришлю её как можно скорее, мистер Брокльхерст, ибо, уверяю вас, мне не терпится избавиться от ответственности, которая становилась чересчур тягостной.

— Без сомнения, без сомнения, сударыня; а теперь позвольте пожелать вам доброго утра. Я вернусь в Брокльхерст-Холл через неделю-другую: мой добрый друг архидьякон не отпустит меня раньше. Я извещу мисс Темпл, что ей следует ожидать новую девочку, так что с приёмом её не возникнет затруднений. Прощайте.

— Прощайте, мистер Брокльхерст; передайте мой поклон миссис и мисс Брокльхерст, а также Августе и Теодору и мастеру Броутону Брокльхерсту.

— Передам, сударыня. Девочка, вот тебе книга под названием «Наставник дитяти»; читай её с молитвою, а особливо ту часть, где содержится «Повесть о внезапной и ужасной кончине Марты Дж., непослушного ребёнка, преданного лжи и обману».

С этими словами мистер Брокльхерст вложил мне в руку тонкую брошюрку, сшитую в обложке, и, приказав подать свою карету, отбыл.

Мы с миссис Рид остались одни; несколько минут прошло в молчании; она шила, я наблюдала за нею. Миссис Рид было в ту пору лет тридцать шесть или семь; это была женщина крепкого сложения, с квадратными плечами и сильными членами, невысокая и, хотя плотная, но не тучная; лицо у неё было несколько крупное, нижняя челюсть весьма развитая и очень массивная; лоб низкий, подбородок большой и выдающийся, рот и нос достаточно правильные; под светлыми бровями поблёскивал глаз, лишённый жалости; кожа у неё была смуглая и матовая, волосы почти льняные; здоровье было крепким как колокол — недуги никогда к ней не подступались; она была точной, толковой хозяйкой; и домочадцы, и арендаторы находились у неё в полном подчинении; лишь дети её порою бросали вызов её власти и осмеивали её; одевалась она хорошо, и наружность её и осанка были таковы, что выгодно оттеняли красивый наряд.

Сидя на низенькой скамеечке в нескольких шагах от её кресла, я разглядывала её фигуру, я изучала её черты. В руке я держала брошюру, повествующую о внезапной смерти Лгуньи, к каковому рассказу было направлено моё внимание как к уместному предостережению. Всё, что только что произошло, всё, что миссис Рид наговорила обо мне мистеру Брокльхерсту, весь дух их беседы — всё было свежо, жгуче и саднило у меня в душе; я ощутила каждое слово так же остро, как ясно его расслышала, и теперь во мне вскипала страсть негодования.

Миссис Рид подняла глаза от работы; её взгляд остановился на моём, а пальцы её в тот же миг прервали своё проворное движение.

— Ступай вон из комнаты; вернись в детскую, — таково было её повеление. Должно быть, мой взгляд или ещё что-то показалось ей оскорбительным, ибо говорила она с крайним, хотя и подавленным раздражением. Я встала, я пошла к двери; я вернулась обратно; я прошла к окну, пересекла комнату, а затем подступила вплотную к ней.

Говорить я была обязана: меня жестоко попирали, и я должна была воспротивиться; но как? Какие силы были у меня, чтобы метнуть возмездие в моего противника? Я собрала всю свою решимость и выпустила её в этой резкой фразе:

— Я не лгунья; будь я такой, я сказала бы, что люблю вас; но я объявляю, что не люблю вас; я не терплю вас больше всех на свете, кроме Джона Рида; а эту книгу про лгунью можете отдать вашей дочке, Джорджиане, ведь это она говорит ложь, а не я.

Руки миссис Рид всё ещё бездвижно лежали на её работе; её ледяной взгляд по-прежнему стыло покоился на моём.

— Что ещё имеешь ты сказать? — спросила она таким тоном, каким скорее обратились бы к взрослому противнику, нежели к ребёнку.

Этот её взгляд, этот голос всколыхнули во мне всю ненависть, какая только была. Дрожа с головы до пят, охваченная неудержимым волнением, я продолжала:

— Я рада, что вы мне не родня: покуда живу, я никогда более не назову вас тётей. Я никогда не приеду навестить вас, когда вырасту; и если кто-нибудь спросит меня, любила ли я вас и как вы со мною обходились, я скажу, что от одной мысли о вас мне делается дурно и что вы обращались со мною с жалкой жестокостью.

— Как ты смеешь утверждать такое, Джейн Эйр?

— Как я смею, миссис Рид? Как я смею? Оттого, что это правда. Вы думаете, будто у меня нет чувств и будто я могу обойтись без единой капли любви или ласки; но так я жить не могу; а у вас нет ни капли жалости. До гробовой доски буду я помнить, как вы втолкнули меня назад — грубо и яростно втолкнули меня назад — в красную комнату и заперли меня там, хотя я была в смертной муке, хотя я кричала, задыхаясь от отчаяния: «Сжальтесь! Сжальтесь, тётя Рид!» И это наказание вы заставили меня терпеть за то, что ваш злой мальчишка ударил меня — сбил с ног ни за что. Я расскажу эту самую историю всякому, кто станет меня расспрашивать. Люди почитают вас доброй женщиной, но вы дурная, чёрствая сердцем. Вы лгунья!

Как я смею, миссис Рид? Как я смею? Оттого, что это правда.

Не успела я закончить эту отповедь, как душа моя начала шириться, ликовать, охваченная самым странным чувством свободы, торжества, какое я когда-либо испытывала. Казалось, будто лопнули незримые путы и я вырвалась на нежданную волю. И не без причины было это чувство: миссис Рид выглядела испуганной; работа соскользнула у неё с колен; она вздымала руки, раскачивалась взад и вперёд и даже кривила лицо, словно готовая расплакаться.

— Джейн, ты заблуждаешься; что с тобою творится? Отчего ты так неистово дрожишь? Не выпить ли тебе воды?

— Нет, миссис Рид.

— Не желаешь ли ты чего-нибудь ещё, Джейн? Уверяю тебя, я хочу быть тебе другом.

— Как бы не так. Вы сказали мистеру Брокльхерсту, что у меня дурной нрав, лживая натура; а я дам знать всем в Ловуде, что вы такое и что вы натворили.

— Джейн, ты не понимаешь этих вещей: детей надобно исправлять за их пороки.

— Обман — не мой порок! — выкрикнула я диким, пронзительным голосом.

— Но ты вспыльчива, Джейн, этого нельзя не признать; а теперь возвращайся в детскую — вот умница — и приляг ненадолго.

— Я вам не умница; я не могу прилечь; отошлите меня в школу поскорее, миссис Рид, ибо мне ненавистно жить здесь.

— Я и вправду скоро отошлю её в школу, — пробормотала миссис Рид вполголоса; и, собрав своё рукоделие, она резко покинула комнату.

Я осталась там одна — победительницей на поле брани. То была самая тяжёлая битва, какую я вела, и первая моя победа; некоторое время я стояла на ковре, где стоял мистер Брокльхерст, и наслаждалась одиночеством завоевателя. Сперва я улыбнулась про себя и почувствовала себя окрылённой; но это свирепое удовольствие улеглось во мне так же быстро, как унялось учащённое биение моего пульса. Дитя не может ссориться со старшими, как ссорилась я; не может давать своим яростным чувствам необузданную волю, как дала я, не испытав после жала раскаяния и холода отрезвления. Гряда пылающего вереска — живая, мерцающая, всепожирающая — была бы подобающим образом моего сознания, когда я обвиняла и грозила миссис Рид; та же гряда, чёрная и опалённая после того, как пламя угасло, столь же подобающе изобразила бы моё последующее состояние, когда полчаса молчания и раздумья открыли мне безумие моего поведения и безотрадность моего постылого и полного ненависти положения.

Впервые вкусила я нечто от мести; при глотке она показалась мне ароматным вином, тёплым и терпким; но послевкусие её, металлическое и разъедающее, вызвало во мне ощущение, будто меня отравили. Охотно пошла бы я теперь и попросила у миссис Рид прощения; но я знала — отчасти по опыту, отчасти по чутью, — что это лишь заставило бы её оттолкнуть меня с удвоенным презрением, тем самым вновь разбудив всякий бурный порыв моей натуры.

Мне хотелось бы упражнять некую способность получше, нежели способность к яростным речам; хотелось бы отыскать пищу для чувства менее дьявольского, чем мрачное негодование. Я взяла книгу — какие-то арабские сказки; села и попыталась читать. Но смысл ускользал от меня; собственные мысли неотступно вставали между мною и страницей, которая прежде так пленяла меня. Я отворила стеклянную дверь в комнате для завтрака: кустарник был совершенно недвижим; чёрный мороз безраздельно царил над садом, и ни солнце, ни ветер не нарушали его владычества. Я укрыла голову и руки подолом платья и вышла погулять в самую уединённую часть парка; но ни молчаливые деревья, ни падающие еловые шишки, ни застылые останки осени — бурые листья, сметённые былыми ветрами в кучи и теперь смёрзшиеся вместе, — не доставили мне отрады. Я прислонилась к калитке и заглянула в пустое поле, где не паслись овцы, где короткая трава была прихвачена морозом и побелела. День выдался серый-серый; всё вокруг накрывало непроглядно-тусклое небо, «сулившее снег»; порой с него слетали хлопья, что оседали на твёрдой тропинке и на седой луговине, не тая. Я стояла — жалкое дитя, что и говорить, — и шептала себе снова и снова: «Что мне делать? Что мне делать?»

Вдруг я услышала звонкий голос, звавший:

— Мисс Джейн! Где вы? Идите обедать!

То была Бесси, я знала это отлично; но я не двинулась с места; её лёгкие шаги простучали по тропинке.

— Ах ты, гадкая девчонка! — сказала она. — Отчего не идёшь, когда тебя зовут?

Присутствие Бесси, в сравнении с мыслями, над которыми я только что терзалась, показалось мне отрадным; хотя, по обыкновению, она была несколько сердита. Дело в том, что после моей схватки с миссис Рид и одержанной над нею победы я не была расположена придавать большого значения мимолётному гневу няньки; напротив, я готова была греться в лучах её юной беспечности. Я просто обвила её обеими руками и сказала:

— Полно, Бесси! Не бранись.

Поступок этот был откровеннее и смелее всего, что я привыкла себе позволять; и почему-то он ей понравился.

— Странное вы дитя, мисс Джейн, — сказала она, глядя на меня сверху вниз, — этакое неприкаянное, одинокое маленькое существо; и вас, стало быть, отправляют в школу?

Я кивнула.

— И неужто вам не жаль будет расстаться с бедной Бесси?

— А какое Бесси до меня дело? Она вечно меня бранит.

— Оттого что вы такое чудное, пугливое, робкое созданьице. Вам бы посмелее быть.

— Что же, чтобы получать побольше тумаков?

— Вздор! Но что вас притесняют — это уж верно. Матушка моя, когда навещала меня на прошлой неделе, сказала, что не хотела бы, чтобы кто-нибудь из её деток очутился на вашем месте. Ну, идёмте же, у меня для вас есть добрая весть.

— Не думаю, чтобы у тебя была для меня добрая весть, Бесси.

— Дитя! О чём вы это? Какими печальными глазами вы на меня смотрите! Так вот: миссис и барышни, и мастер Джон нынче после полудня едут в гости к чаю, а вы будете пить чай со мною. Я попрошу кухарку испечь вам пирожок, а потом вы поможете мне разобрать ваши ящики; мне ведь скоро укладывать ваш сундук. Миссис намерена отправить вас из Гейтсхеда через день-другой, и вы сами выберете, какие игрушки взять с собою.

— Бесси, ты должна пообещать, что не будешь больше меня бранить до самого моего отъезда.

— Что ж, обещаю; но и вы смотрите, будьте пай-девочкой и не бойтесь меня. Не вздрагивайте, коли мне случится сказать что-нибудь резковато; это уж больно досадно.

— Мне кажется, я никогда больше не буду тебя бояться, Бесси, потому что я к тебе привыкла, а скоро мне придётся страшиться совсем других людей.

— Коли вы будете их страшиться, они вас невзлюбят.

— Как ты, Бесси?

— Я вовсе не питаю к вам нелюбви, мисс; думается мне, я привязана к вам больше, чем ко всем прочим.

— Ты этого не показываешь.

— Ах ты, востроглазое созданьице! Откуда у вас взялась этакая новая манера говорить? Что вас сделало столь дерзкой и смелой?

— Да ведь я скоро с тобою расстанусь, к тому же… — Я было собралась сказать что-то о том, что произошло между мною и миссис Рид, но, поразмыслив, рассудила за лучшее умолчать об этом.

— Значит, вы рады со мною расстаться?

— Ничуть, Бесси; напротив, сейчас мне даже немного грустно.

— Сейчас! И всего лишь немного! Как хладнокровно изволит говорить моя маленькая госпожа! Пожалуй, попроси я вас теперь о поцелуе, вы бы мне в нём отказали: сказали бы, что не желаете.

— Я с радостью тебя поцелую: наклони голову.

Бесси нагнулась; мы обнялись, и я пошла за нею в дом совсем утешенная. Тот день после полудня протёк в мире и согласии; а вечером Бесси рассказала мне несколько своих самых чарующих историй и спела несколько самых сладостных своих песен. Даже в моей жизни выдавались проблески солнца.