Глава 1 из 38

ГЛАВА I

В тот день нечего было и думать о прогулке. Правда, поутру мы с часок побродили по оголённым кустам, но после обеда (когда гостей не было, миссис Рид садилась за стол рано) студёный зимний ветер нагнал такие мрачные тучи и пролил такой пронизывающий дождь, что о новой вылазке на воздух не могло быть и речи.

Меня это только радовало: долгие прогулки никогда мне не нравились, особенно в промозглые послеполуденные часы; страшно было возвращаться домой в сырых сумерках, когда закоченели пальцы на руках и ногах, а на сердце тяжело от попрёков няньки Бесси и унизительно от сознания, что я телесно слабее Элизы, Джона и Джорджианы Рид.

Эти самые Элиза, Джон и Джорджиана сгрудились теперь вокруг своей мамы в гостиной: она полулежала на кушетке у камина и, окружённая своими любимцами (которые в ту минуту не ссорились и не плакали), казалась совершенно счастливой. Меня она освободила от участия в этом кружке, сказав, что «весьма сожалеет о необходимости держать меня в отдалении, но, пока не услышит от Бесси и не убедится собственными глазами, что я и вправду стараюсь приобрести более общительный, ребячливый нрав, более милые и живые манеры — что-то полегче, пооткровеннее, поестественнее, — она поистине вынуждена лишить меня привилегий, предназначенных лишь для довольных, счастливых деток».

— А что говорит Бесси? Что я такого сделала? — спросила я.

— Джейн, я не выношу придир и допросчиц; к тому же есть нечто поистине отталкивающее в ребёнке, который вот так пеняет старшим. Сядь где-нибудь и, пока не научишься говорить учтиво, молчи.

К гостиной примыкала небольшая столовая, где по утрам пили чай; я тихонько проскользнула туда. Там стоял книжный шкаф; я вскоре завладела одним томом, позаботившись выбрать такой, где было побольше картинок. Я забралась на приоконное сиденье и, подобрав ноги, уселась по-турецки, скрестив их; а задёрнув почти до конца красную камчатную занавесь, оказалась укрытой вдвойне.

Складки алой драпировки заслоняли мне вид справа; слева же были прозрачные стёкла, которые защищали меня от унылого ноябрьского дня, но не отгораживали от него. Время от времени, переворачивая страницы книги, я вглядывалась в облик этого зимнего дня. Вдали виднелась бледная пелена тумана и туч; вблизи — мокрая лужайка да иссечённые бурей кусты, а нескончаемый дождь бешено мчался прочь, гонимый долгими, заунывными порывами ветра.

Я вернулась к своей книге — это была «История британских птиц» Бьюика; текст, вообще говоря, меня мало занимал, и всё же были там некоторые вступительные страницы, которые я, при всём моём детстве, не могла оставить совсем без внимания. Это были те, где говорилось о приютах морских птиц, о «пустынных скалах и мысах», населённых только ими, о берегах Норвегии, усеянных островами от самой южной оконечности — Линдеснеса, или Нэза, — до Северного мыса —

«Где Северный океан огромными водоворотами кипит вокруг нагих, унылых островов дальней Туле; и атлантический вал вливается меж бурных Гебрид».

Не могла я пройти и мимо упоминания о суровых берегах Лапландии, Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Исландии, Гренландии, с «необъятным размахом Арктического пояса, с теми заброшенными областями безотрадного пространства — тем вместилищем мороза и снега, где крепкие ледяные поля, скопленные за столетия зим, застыв альпийскими высотами над высотами, окружают полюс и сосредоточивают в себе умноженные лютости жесточайшей стужи». Об этих смертельно-белых царствах я составила своё собственное представление — смутное, как все полупонятые понятия, что тускло плывут в детских головах, но странно западающее в душу. Слова этих вступительных страниц сливались с последующими виньетками и придавали смысл одинокой скале, вставшей средь моря волн и брызг; разбитой лодке, выброшенной на пустынный берег; холодной, призрачной луне, что глядит сквозь прутья туч на тонущий корабль.

Не знаю, каким чувством был проникнут вид совсем пустынного кладбища с надгробным камнем, его надписью, воротами, двумя деревьями, низким горизонтом, опоясанным полуразрушенной стеной, и молодым, только что взошедшим серпом месяца, возвещавшим вечерний час.

Два корабля, застигнутые штилем на недвижном море, казались мне морскими призраками.

Беса, придавившего к спине вора его же тюк, я поскорее перевернула: он внушал ужас.

Так же, как и чёрное рогатое существо, что восседало поодаль на скале, озирая далёкую толпу, обступившую виселицу.

Каждая картинка рассказывала свою историю — часто загадочную для моего неразвитого ума и несовершенных чувств, но всегда глубоко занимательную: столь же занимательную, как те сказки, что Бесси иногда рассказывала зимними вечерами, случись ей быть в добром расположении духа, — когда, поставив свой гладильный столик к очагу в детской, она позволяла нам усесться вокруг и, разглаживая кружевные оборки миссис Рид да плоя каёмки её ночного чепца, питала наше жадное внимание рассказами о любви и приключениях, взятыми из старых волшебных сказок и других баллад, а порой (как я обнаружила позднее) — из страниц «Памелы» и «Генри, графа Морлендского».

С Бьюиком на коленях я была тогда счастлива — счастлива, по крайней мере, на свой лад. Я боялась только одного — что мне помешают; и это случилось слишком скоро. Дверь столовой отворилась.

— Эй! Сударыня Букашка! — крикнул голос Джона Рида; затем он умолк: комната показалась ему пустой.

— Куда её, к чёрту, занесло! — продолжал он. — Лиззи! Джорджи! (зовя сестёр) Джоан здесь нет; скажите маме, что она удрала под дождь — эдакая дрянная тварь!

«Хорошо, что я задёрнула занавеску», — подумала я и горячо желала, чтобы он не отыскал моего убежища; сам Джон Рид ни за что бы его не обнаружил — он не отличался ни зоркостью глаза, ни быстротой соображения; но Элиза, просунув голову в дверь, тотчас сказала:

— Она на приоконном сиденье, само собой, Джек.

И я сразу вышла, ибо дрожала при одной мысли, что этот самый Джек выволочет меня оттуда силой.

— Что тебе нужно? — спросила я с неловкой робостью.

— Скажи: «Что вам угодно, мастер Рид?» — был ответ. — Мне угодно, чтобы ты подошла сюда. — И, усевшись в кресло, он жестом дал понять, что я должна приблизиться и встать перед ним.

Джону Риду было четырнадцать лет — он ходил в школу и был на четыре года старше меня, потому что мне сравнялось только десять; крупный и грузный для своих лет, с тусклой, нездоровой кожей, грубыми чертами на широком лице, тяжёлыми конечностями и большими кистями и ступнями. За столом он вечно объедался, отчего у него портилась печень, мутнели и слезились глаза и обвисали щёки. Ему бы теперь полагалось быть в школе, но мама взяла его домой на месяц-другой «по причине слабого здоровья». Мистер Майлз, наставник, уверял, что мальчику жилось бы отменно, если бы из дому ему присылали поменьше пирожных и сластей; но материнское сердце отвращалось от столь резкого суждения и склонялось скорее к более утончённой мысли, будто болезненная желтизна Джона происходит от чрезмерного прилежания и, быть может, тоски по дому.

Джон не питал особой любви ни к матери, ни к сёстрам, а ко мне — прямую неприязнь. Он изводил и мучил меня — не два и не три раза в неделю, не раз-другой на дню, а беспрестанно: каждый мой нерв цепенел перед ним, и всякая жилка во мне сжималась, стоило ему приблизиться. Бывали минуты, когда я совсем терялась от ужаса, который он внушал, ибо ни от его угроз, ни от его расправ мне некуда было искать защиты: слуги не хотели гневить молодого хозяина, вступаясь за меня, а миссис Рид была ко всему этому слепа и глуха — она никогда не видела, чтобы он меня бил, и не слышала, чтобы бранил, хотя он проделывал и то и другое прямо при ней, а ещё чаще — за её спиной.

Привыкшая повиноваться Джону, я подошла к его креслу; минуты три он потратил на то, что показывал мне язык, высовывая его так далеко, как только мог, не повредив корней; я знала, что он вот-вот ударит, и, страшась удара, размышляла об отвратительном, безобразном облике того, кто сейчас его нанесёт. Не знаю, прочёл ли он эту мысль на моём лице; но вдруг, без слов, он ударил меня внезапно и сильно. Я пошатнулась и, вновь обретя равновесие, отступила на шаг-другой от его кресла.

— Это тебе за твою дерзость, с какой ты давеча отвечала маме, — сказал он, — и за то, что подло прячешься за занавесками, и за тот взгляд, что был у тебя в глазах две минуты назад, крыса ты эдакая!

Привыкшая к брани Джона Рида, я и не думала ей отвечать; всё моё старание было в том, как вытерпеть удар, что непременно последует за оскорблением.

— Что ты делала за занавеской? — спросил он.

— Читала.

— Покажи книгу.

Я вернулась к окну и принесла её.

— Ты не смеешь брать наши книги; ты приживалка, так говорит мама; у тебя нет денег; отец не оставил тебе ничего; тебе бы милостыню просить, а не жить здесь с детьми джентльменов, как мы, есть с нами за одним столом и носить одежду на мамин счёт. Вот я тебя проучу, как рыться в моих книжных полках: они ведь мои; весь дом мой или станет моим через несколько лет. Ступай встань у двери, подальше от зеркала и окон.

Я послушалась, не сразу поняв, что он затеял; но, увидев, как он поднял и вскинул книгу, замахнувшись, чтобы швырнуть, я невольно отскочила с криком испуга — да недостаточно проворно: том полетел, попал в меня, и я упала, ударившись головой о косяк и рассадив её. Из ссадины пошла кровь, боль была резкая; ужас мой уже миновал свою высшую точку, ему на смену пришли другие чувства.

— Злой, жестокий мальчишка! — сказала я. — Ты словно убийца, ты словно надсмотрщик над рабами, ты словно римские императоры!

Я читала «Историю Рима» Голдсмита и составила своё мнение о Нероне, Калигуле и прочих. И втайне проводила сравнения, но никогда не думала, что вот так объявлю их вслух.

— Что! Что! — завопил он. — Это она мне сказала? Вы слышали, Элиза и Джорджиана? Уж я расскажу маме! Но сначала...

Он ринулся на меня со всех ног: я почувствовала, как он вцепился мне в волосы и в плечо; он схватился с отчаянным созданием. Я и вправду видела в нём тирана, убийцу. Я почувствовала, как капля-другая крови из головы стекла мне по шее, ощутила острое, жгучее страдание; и эти ощущения на время взяли верх над страхом, и я встретила его исступлённо. Не знаю толком, что я делала руками, но он завопил: «Крыса! Крыса!» — и заревел во весь голос. Помощь была рядом: Элиза и Джорджиана уже сбегали за миссис Рид, которая ушла было наверх; теперь она явилась на место действия, а следом за ней — Бесси и её горничная Эббот. Нас растащили; я услышала слова:

— Батюшки! Батюшки! Этакая фурия — накинулась на мастера Джона!

— Видел ли кто когда-нибудь подобное воплощение ярости!

Затем миссис Рид прибавила:

— Уведите её в красную комнату и заприте там. — Четыре руки тотчас вцепились в меня, и меня понесли наверх.