Глава 38 из 99

Глава 38.

Обед на старый лад

 Второе свидание бывших мушкетеров было не столь торжественным и грозным, как первое. Атос, со свойственной ему мудростью, решил, что лучше и скорее всего они сойдутся за столом; в то время как его друзья, зная его благопристойность и трезвость, не решались и заикнуться об одной из тех веселых пирушек, какие они некогда устраивали в "Еловой шишке" или у "Еретика", он первый предложил собраться за накрытым столом и повеселиться с непринужденностью, некогда поддерживавшей в них доброе согласие и единодушие, за которое их справедливо называли "неразлучными друзьями".

 Предложение это всем понравилось, в особенности д'Артаньяну, которому очень хотелось воскресить веселые дни молодости с их кутежами и дружными беседами. Его тонкий живой ум давно не находил себе удовлетворения, питаясь, по его выражению, лишь низкосортной пищей. Портос, готовившийся стать бароном, был рад случаю поучиться у Атоса и Арамиса хорошему тону и светским манерам. Арамис не прочь был узнать у д'Артаньяна и Портоса новости Пале-Рояля и вновь расположить к себе, на всякий случай, преданных друзей, не раз, бывало, выручавших его своими непобедимыми и верными шпагами в стычках с врагами.

 Только Атос ничего не ждал от других, а повиновался лишь чувству чистой дружбы и голосу своего простого и великого сердца.

 Условились, что каждый укажет свой точный адрес и по зову одного из них все соберутся в знаменитом своей кухней трактире "Отшельник" на Монетной улице. Первая встреча была назначена на ближайшую среду, на восемь часов вечера.

 В этот день четверо друзей явились с замечательной точностью в назначенное время, хотя подошли с разных сторон. Портос пробовал новую лошадь; д'Артаньян сменился с дежурства в Лувре; Арамис приехал после визита к одной из своих духовных дочерей в этом квартале; Атосу же, поселившемуся на улице Генего, было до трактира рукой подать. И все, к общему изумлению, встретились у дверей "Отшельника". Атос появился от Нового моста, Портос -- с улицы Руль, д'Артаньян -- с улицы Фосе-Сен-Жермен-л'Оксеруа, наконец Арамис -- с улицы Бетизи.

 Первые приветствия, которыми обменялись старые друзья, были несколько натянутыми -- именно потому, быть может, что каждый старался вложить в свои слова побольше чувства. Пирушка началась довольно вяло. Видно было, что д'Артаньян принуждает себя смеяться, Атос -- пить, Арамис -- рассказывать, а Портос -- молчать. Атос первый заметил общую неловкость и приказал, в качестве верного средства, подать четыре бутылки шампанского.

 Когда он, со свойственным ему спокойствием, отдал это приказание, лицо гасконца сразу прояснилось, а морщины на лбу Портоса разгладились.

 Арамис удивился. Он знал, что Атос не только не пьет больше, но чувствует почти отвращение к вину.

 Его удивление еще более увеличилось, когда он увидел, что Атос налил себе полный стакан вина и выпил его залпом, как в былые времена. Д'Артаньян сразу же наполнил и опрокинул свой стакан. Портос и Арамис чокнулись. Бутылки мигом опустели. Казалось, собеседники спешили отделаться от всяких задних мыслей.

 В одно мгновение это великолепное средство рассеяло последнее облачко, которое еще омрачало их сердца. Четыре приятеля сразу стали говорить громче, перебивая друг друга, и расположились за столом, как кому казалось удобнее. Вскоре -- вещь неслыханная! -- Арамис расстегнул два крючка своего камзола. Увидав это, Портос расстегнул на своем все до последнего.

 Сражения, дальние поездки, полученные и нанесенные удары были вначале главной темой разговоров. Затем заговорили о глухой борьбе, которую им некогда приходилось вести против того, кого они называли теперь "великим кардиналом".

 -- Честное слово, -- воскликнул, смеясь, Арамис, -- мне кажется, мы довольно уже хвалили покойников. Позлословим теперь немного насчет живых. Мне бы хотелось посплетничать о Мазарини. Разрешите?

 -- Конечно, -- вскричал д'Артаньян со смехом, -- расскажите! Я первый буду аплодировать, если ваш рассказ окажется забавным.

 -- Мазарини, -- начал Арамис, -- предложил одному вельможе, союза с которым он домогался, прислать письменные условия, на которых тот готов сделать ему честь вступить с ним в соглашение. Вельможа, который не имел большой охоты договариваться с этим пустомелей, тем не менее скрепя сердце написал свои условия и послал их Мазарини. В числе этих условий было три, не понравившиеся последнему, и он предложил принцу за десять тысяч экю отказаться от них.

 -- Ого! -- вскричали трое друзей. -- Это не слишком-то щедро, и он мог не бояться, что его поймают на слове. Что же сделал вельможа?

 -- Он тотчас же послал Мазарини пятьдесят тысяч ливров с просьбой никогда больше не писать ему и предложил дать еще двадцать тысяч, если Мазарини обяжется никогда с ним не разговаривать.

 -- Что же Мазарини? Рассердился? -- спросил Атос.

 -- Приказал отколотить посланного? -- спросил Портос.

 -- Взял деньги? -- спросил д'Артаньян.

 -- Вы угадали, д'Артаньян, -- сказал Арамис.

 Все залились таким громким смехом, что явился хозяин гостиницы и спросил, не надо ли им чего-нибудь.

 Он думал, что они дерутся.

 Наконец общее веселье стихло.

 -- Разрешите пройтись насчет де Бофора? -- спросил д'Артаньян. -- Мне ужасно хочется.

 -- Пожалуйста, -- ответил Арамис, великолепно знавший, что хитрый и смелый гасконец никогда ни в чем не уступит ни шагу.

 -- А вы, Атос, разрешите?

 -- Клянусь честью дворянина, мы посмеемся, если ваш анекдот забавен.

 -- Я начинаю. Господин де Бофор, беседуя с одним из друзей принца Конде, сказал, что после размолвки Мазарини с парламентом у него вышло столкновение с Шавиньи и что, зная привязанность последнего к новому кардиналу, он, Бофор, близкий по своим взглядам к старому кардиналу, основательно оттузил Шавиньи. Собеседник, зная, что Бофор горяч на руку, не очень удивился и поспешил передать этот рассказ принцу. История получила огласку, и все отвернулись от Шавиньи. Тот тщетно пытался выяснить причину такой к себе холодности, пока наконец кто-то не решился рассказать ему, как поразило всех то, что он позволил Бофору оттузить себя, хотя тот и был принцем. "А кто сказал, что Бофор поколотил меня?" -- спросил Шавиньи. -- "Он сам", -- был ответ. Доискались источника слуха, и лицо, с которым беседовал Бофор, подтвердило под честным словом подлинность этих слов. Шавиньи, в отчаянии от такой клеветы и ничего не понимая, объявляет друзьям, что он скорее умрет, чем снесет это оскорбление. Он посылает двух секундантов к принцу спросить того, действительно ли он сказал, что оттузил Шавиньи. "Сказал и готов повторить еще раз, потому что это правда", -- отвечал принц. -- "Монсеньер, -- сказал один из секундантов, -- позвольте заметить вашему высочеству, что побои, нанесенные дворянину, одинаково позорны как для того, кто их получает, так и для того, кто их наносит. Людовик Тринадцатый не хотел, чтобы ему прислуживали дворяне, желая сохранить право бить своих лакеев". -- "Но, -- удивленно спросил Бофор, -- кому были нанесены побои и кто говорит об ударах?" — "Но ведь вы сами, монсеньер, заявляете, что побили..." -- "Кого?" -- "Шавиньи". -- "Я?" — "Разве вы не сказали, что оттузили его?" -- "Сказал." — "Ну а он отрицает это". -- "Вот еще! Я его изрядно оттузил. И вот мои собственные слова, -- сказал герцог де Бофор со своей обычной важностью:

 -- Шавиньи, вы заслуживаете глубочайшего порицания за помощь, оказываемую вами такому пройдохе, как Мазарини. Вы..." -- "А, монсеньер, -- вскричал секундант, -- теперь я понимаю: вы хотели сказать -- отделал?" -- "Оттузил, отделал, не все ли равно, -- разве это не одно и то же? Все эти ваши сочинители слов ужасные педанты".

 Друзья много смеялись над филологической ошибкой Бофора, словесные промахи которого были так часты, что вошли в поговорку.

 Было решено, что партийные пристрастия раз и навсегда изгоняются из дружеских сборищ, и что д'Артаньян и Портос смогут вволю высмеивать принцев, с тем что Атосу и Арамису будет дано право, в свою очередь, честить Мазарини.

 -- Право, господа, -- сказал д'Артаньян, обращаясь к Арамису и Атосу, -- вы имеете полное основание недолюбливать Мазарини, потому что, клянусь вам, и он, с своей стороны, вас не особенно жалует.

 -- В самом деле? -- сказал Атос. -- Ах, если бы мне сказали, что этот мошенник знает меня по имени, то я попросил бы перекрестить меня заново, чтобы меня не заподозрили в знакомстве с ним.

 -- Он не знает вас по имени, но знает по вашим делам. Ему известно, что какие-то два дворянина принимали деятельное участие в побеге Бофора, и он велел разыскать их, ручаюсь вам в этом.

 -- Кому велел разыскать?

 -- Мне.

 -- Вам?

 -- Да, еще сегодня утром он прислал за мной, чтобы спросить, не разузнал ли я что-нибудь.

 -- Об этих дворянах?

 -- Да.

 -- И что же вы ему ответили?

 -- Что я пока еще ничего не узнал, но зато собираюсь обедать с двумя лицами, которые могут мне кое-что сообщить.

 -- Так и сказали? -- воскликнул Портос, и все его широкое лицо расплылось в улыбке. -- Браво! И вам ни чуточки не страшно, Атос?

 -- Нет, -- отвечал Атос. -- Я боюсь не розысков Мазарини.

 -- Чего же вы боитесь? Скажите, -- спросил Арамис.

 -- Ничего, по крайней мере в настоящее время.

 -- А в прошлом? -- спросил Портос.

 -- А в прошлом -- это другое дело, -- произнес Атос со вздохом. -- В прошлом и будущем.

 -- Вы боитесь за вашего юного Рауля? -- спросил Арамис.

 -- Полно! -- воскликнул д'Артаньян. -- В первом деле никто не гибнет.

 -- Ни во втором, -- сказал Арамис.

 -- Ни в третьем, -- добавил Портос. -- Впрочем, даже убитые иной раз воскресают: доказательство -- наше присутствие здесь.

 -- Нет, господа, -- сказал Атос, -- не Рауль меня беспокоит: он будет вести себя, надеюсь, как подобает дворянину, а если и падет, то с честью. Но вот в чем дело: если с ним случится несчастье, то...

 Атос провел рукой по своему бледному лбу.

 -- То?.. -- спросил Арамис.

 -- То я усмотрю в этом возмездие.

 -- А, -- произнес д'Артаньян, -- я понимаю, что вы хотите сказать.

 -- Я тоже, -- сказал Арамис. -- Но только об этом не надо думать, Атос: что прошло, тому конец.

 -- Я ничего не понимаю, -- заявил Портос.

 -- Армантьерское дело, -- шепнул ему д'Артаньян.

 -- Армантьерское дело? -- переспросил Портос.

 -- Ну, помните, миледи...

 -- Ах да, -- сказал Портос, -- я совсем забыл эту историю.

 Атос посмотрел на него своим глубоким взглядом.

 -- Вы забыли, Портос? -- спросил он.

 -- Честное слово, забыл, -- ответил Портос, -- это было давно.

 -- Значит, это не тяготит вашу совесть?

 -- Нисколько! -- воскликнул Портос.

 -- А вы что скажете, Арамис?

 -- Если уж говорить о совести, то этот случай кажется мне подчас очень спорным.

 -- А вы, д'Артаньян?

 -- Признаться, когда мне вспоминаются эти ужасные дни, я думаю только об окоченевшем теле несчастной госпожи Бонасье. Да, -- прошептал он, -- я часто сожалею о несчастной жертве, но никогда не мучусь угрызениями совести из-за ее убийцы.

 Атос недоверчиво покачал головой.

 -- Подумайте о том, -- сказал ему Арамис, -- что если вы признаете божественное правосудие и его участие в делах земных, то, значит, эта женщина была наказана по воле божьей. Мы были только орудиями, вот и все.

 -- А свободная воля, Арамис?

 -- А что делает судья? Он тоже волен судить или оправдать и осуждает без боязни. Что делает палач? Он владыка своей руки и казнит без угрызений совести.

 -- Палач... -- прошептал Атос, словно остановившись на каком-то воспоминании.

 -- Я знаю, что это было ужасно, -- сказал д'Артаньян, -- но если подумать, сколько мы убили англичан, ларошельцев, испанцев и даже французов, которые не причинили нам никакого зла, а только целились в нас и промахивались или скрещивали с нами оружие менее ловко и удачно, чем мы, если подумать об этом, то я, со своей стороны, оправдываю свое участие в убийстве этой женщины, даю вам честное слово.

 -- Теперь, когда вы мне все напомнили, -- сказал Портос, -- я точно вижу перед собой всю эту сцену: миледи стояла вон там, где сейчас вы, Атос (Атос побледнел); я стоял вот так, как д'Артаньян. При мне была шпага, острая, как дамасский клинок... Помните, Арамис, вы часто называли эту шпагу Бализардой... И знаете что? Клянусь вам всем троим, что если бы не подвернулся тут палач из Бетюна... кажется, он был из Бетюна?.. -- да, да, именно из Бетюна -- да, так вот, я сам отрубил бы голову этой злодейке, и рука моя не дрогнула бы. Это была ужасная женщина.

 -- А в конце концов, -- сказал Арамис тем философски безразличным тоном, который он усвоил себе, вступив в духовное звание, и в котором было больше безбожия, чем веры в бога, -- в конце концов -- зачем думать об этом? Что сделано, то сделано. В смертный час мы покаемся в этом грехе, и господь лучше нашего рассудит, был ли это грех, преступление или доброе дело. Раскаиваться, говорите вы? Нет, нет! Клянусь честью и крестом, если я и раскаиваюсь, то только потому, что это была женщина.

 -- Самое успокоительное, -- сказал д'Артаньян, -- что от всего этого не осталось и следа.

 -- У нее был сын, -- произнес Атос.

 -- Да, да, я помню, -- отвечал д'Артаньян, -- вы сами говорили мне о нем. Но кто знает, что с ним сталось. Конец змее, конец и змеенышу. Не воображаете ли вы, что лорд Винтер воспитал это отродье? Лорд Винтер осудил бы и сына так же, как осудил мать.

 -- В таком случае, -- сказал Атос, -- горе Винтеру, ибо ребенок-то ни в чем не повинен.

 -- Черт меня побери, ребенка, наверное, нет в живых! -- воскликнул Портос. -- Если верить д'Артаньяну, в этой ужасной стране такие туманы...

 Несколько омрачившиеся собеседники готовы были улыбнуться такому соображению Портоса, но в этот миг на лестнице послышались шаги, и кто-то постучал в дверь.

 -- Войдите, -- сказал Атос.

 Дверь отворилась, и появился хозяин гостиницы.

 -- Господа, -- сказал он, -- какой-то человек спешно желает видеть одного из вас.

 -- Кого? -- спросили все четверо.

 -- Того, кого зовут графом де Ла Фер.

 -- Это я, -- сказал Атос. -- А как зовут этого человека?

 -- Гримо.

 Атос побледнел.

 -- Уже вернулся! -- произнес он. -- Что же могло случиться с Бражелоном?

 -- Пусть он войдет, -- сказал д'Артаньян, -- пусть войдет.

 Гримо уже поднялся по лестнице и ждал у дверей. Оп вбежал в комнату и сделал трактирщику знак удалиться.

 Тот вышел и закрыл за собой дверь. Четыре друга ждали, что скажет Гримо. Его волнение, бледность, потное лицо и запыленная одежда показали, что он привез какое-то, важное и ужасное известие.

 -- Господа, -- произнес он наконец, -- у этой женщины был ребенок, и этот ребенок стал мужчиной. У тигрицы был детеныш, тигр вырвался и идет на вас. Берегитесь.

 Атос с меланхолической улыбкой взглянул на своих друзей. Портос стал искать у себя на боку шпагу, которая висела на стене. Арамис схватился за нож. Д'Артаньян поднялся с места.

 -- Что ты хочешь сказать, Гримо? -- воскликнул д'Артаньян.

 -- Что сын миледи покинул Англию, что он во Франции и едет в Париж, если еще не приехал.

 -- Черт возьми! -- вскричал Портос. -- Ты уверен в этом?

 -- Уверен, -- отвечал Гримо.

 Воцарилось долгое молчание. Гримо, едва державшийся на ногах, в изнеможении опустился на стул.

 Атос налил стакан шампанского и дал ему выпить.

 -- Что же, -- в конце концов сказал д'Артаньян, -- пусть себе живет, пусть едет в Париж, мы не таких еще видывали. Пусть является.

 -- Да, конечно, -- произнес Портос, любовно поглядев на свою шпагу, -- мы ждем его, пусть пожалует.

 -- К тому же это всего-навсего ребенок, -- сказал Арамис.

 -- Ребенок! -- воскликнул Гримо. -- Знаете ли вы, что сделал этот ребенок? Переодетый монахом, он выведал всю историю, исповедуя бетюнского палача, а затем, после исповеди, узнав все, он вместо отпущения грехов вонзил палачу в сердце вот этот кинжал. Смотрите, на нем еще не обсохла кровь -- еще двух суток не прошло, как он вынут из раны.

 С этими словами Гримо положил на стол кинжал, оставленный монахом в груди палача.

 Д'Артаньян, Портос и Арамис сразу вскочили и бросились к своим шпагам.

 Один только Атос продолжал спокойно и задумчиво сидеть на месте.

 -- Ты говоришь, что он одет монахом, Гримо?

 -- Да, августинским монахом.

 -- Как он выглядит?

 -- По словам трактирщика, он моего роста, худой, бледный, с светло-голубыми глазами и светловолосый.

 -- И... он не видел Рауля? -- спросил Атос.

 -- Напротив, они встретились, и виконт сам привел его к постели умирающего.

 Атос встал и, не говоря ни слова, снял со стены свою шпагу.

 -- Однако, господа, -- воскликнул д'Артаньян с деланным смехом, -- мы, кажется, начинаем походить на девчонок. Мы, четыре взрослых человека, которые не моргнув глазом шли против целых армий, мы дрожим теперь перед ребенком!

 -- Да, -- сказал Атос, -- но этот ребенок послан самою судьбою.

 И они все вместе поспешно покинули гостиницу.