Пастернак: поэт, который отказался от Нобелевки, чтобы не умереть

Представьте: вам звонят из Стокгольма и говорят, что вы получили Нобелевскую премию по литературе. Весь мир аплодирует. А ваше родное государство в ответ обещает вышвырнуть вас из страны, если вы посмеете её принять. Именно это случилось с Борисом Пастернаком — человеком, который писал стихи так, будто каждое слово стоит ему жизни. И в итоге одно слово — точнее, один роман — действительно его убило.

Сегодня ему исполнилось бы 136 лет. И знаете что? Мы до сих пор не знаем, как с ним обращаться. Для одних он — величайший русский поэт XX века. Для других — автор одного романа, который прославился больше скандалом, чем текстом. А правда, как обычно, интереснее обеих версий.

Давайте начнём с того, откуда вообще взялся этот человек. Борис Леонидович Пастернак родился 10 февраля 1890 года в Москве, в семье, где талант был чем-то вроде наследственной болезни. Отец — Леонид Пастернак — академик живописи, иллюстрировал Толстого. Мать — Розалия Кауфман — блестящая пианистка, отказавшаяся от карьеры ради семьи. Маленький Борис рос в доме, куда запросто заходили Толстой, Скрябин, Рахманинов. Это примерно как если бы вы в детстве за обедом сидели рядом с Маском, Спилбергом и Бейонсе одновременно. Только в начале XX века и с самоваром.

Пастернак сначала хотел стать музыкантом — под влиянием Скрябина. Потом бросил музыку и уехал в Марбург изучать философию у неокантианцев. Потом бросил философию. И только тогда начал писать стихи. Знаете, есть такие люди, которые перепробуют всё и находят своё. Пастернак был из тех, кто перепробовал гениальное и нашёл ещё более гениальное.

Его ранняя поэзия — это нечто. «Сестра моя — жизнь», вышедшая в 1922 году, буквально перевернула русскую поэзию. Марина Цветаева, прочитав книгу, написала ему восторженное письмо, и началась одна из самых знаменитых литературных переписок в истории. Тройственная переписка Пастернак — Цветаева — Рильке — это как групповой чат, только вместо мемов там обмениваются шедеврами. Его стихи были настолько насыщены образами, метафорами и звуками, что критики буквально не успевали их переваривать. Мандельштам говорил, что читать Пастернака — это как смотреть на мир через увеличительное стекло в грозу.

Но вот парадокс: при всей своей гениальности Пастернак в сталинскую эпоху выжил. Не эмигрировал, не сел, не расстрелян. Когда вокруг гибли Мандельштам, Бабель, Пильняк — Пастернак оставался на своей даче в Переделкино и переводил Шекспира. Его переводы «Гамлета», «Короля Лира», «Макбета» до сих пор считаются каноническими. Некоторые злые языки говорили, что он «спрятался» в переводы. Но давайте честно: когда тебе звонит Сталин (а Сталин действительно звонил Пастернаку в 1934 году — спросить про Мандельштама), варианты поведения несколько ограничены.

Тот самый звонок Сталина — отдельная история, достойная триллера. Вождь спросил Пастернака, хороший ли поэт Мандельштам. Пастернак замялся, начал говорить о том, что хотел бы обсудить с товарищем Сталиным вопросы жизни и смерти. Сталин повесил трубку. Пастернак потом всю жизнь мучился, что не заступился за друга решительнее. Эта история — квинтэссенция отношений русского поэта и русской власти: когда тебе дают шанс сказать правду, ты не можешь найти слов. Потому что слова — это твоя профессия, а молчание — твоё выживание.

А потом был «Доктор Живаго». Роман, который Пастернак писал десять лет — с 1945 по 1955 год. История интеллигента, поэта, врача на фоне революции и Гражданской войны. Советские издательства отказались его печатать. «Журнал Новый мир» прислал разгромную рецензию, подписанную, среди прочих, самим Симоновым. И тогда Пастернак сделал то, что по советским меркам было равносильно государственной измене: передал рукопись итальянскому издателю Джанджакомо Фельтринелли. В 1957 году роман вышел на итальянском. А в 1958-м Пастернаку дали Нобелевскую премию.

И тут начался ад. Союз писателей устроил собрание, на котором Пастернака заочно уничтожали коллеги, многие из которых роман даже не читали. Знаменитая фраза «Не читал, но осуждаю» — это буквально оттуда. Газеты печатали письма трудящихся с требованием выслать предателя. Пастернак был вынужден отказаться от премии. Его знаменитая телеграмма в Нобелевский комитет: «В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен отказаться от незаслуженной премии. Не примите за оскорбление мой добровольный отказ». Каждое слово — как пощёчина. Только непонятно кому: Стокгольму или Москве.

Пастернак умер 30 мая 1960 года в Переделкино. Ему было 70 лет. Рак лёгкого. Но все понимали, что убил его не рак. Его убила травля. Два года непрерывного унижения, изоляции, страха за близких. Ахматова потом скажет: «Борю убили». Коротко и точно — как хорошие стихи.

А теперь — самое интересное. «Доктор Живаго» — хороший роман или нет? Вопрос, который до сих пор раскалывает литературный мир. Набоков считал его «жалким» и «мелодраматическим». Многие западные слависты хвалили его скорее из политической солидарности. Но перечитайте стихи из романа — те самые «Стихотворения Юрия Живаго» в конце книги. «Зимняя ночь» со свечой, которая горела на столе. «Гамлет» с его «Гул затих, я вышел на подмостки». Это — бесспорная гениальность. Возможно, Пастернак написал не лучший роман XX века, но он написал лучшие стихи внутри романа.

И знаете, что в этом самое пастернаковское? Он всю жизнь считал себя прежде всего поэтом. «Доктор Живаго» был для него попыткой сказать прозой то, что не помещалось в стихи. И именно эта попытка стоила ему всего. Поэт, который хотел стать прозаиком, и прозаик, которого погубило за то, что он оставался поэтом.

Сегодня, спустя 136 лет после его рождения, Пастернак остаётся фигурой-парадоксом. Его стихи — абсолютная вершина русской поэзии, но их читают меньше, чем роман. Роман знают все, но половина — только по фильму с Омаром Шарифом. Нобелевскую премию ему вернули посмертно в 1989 году — сын получил диплом и медаль. Справедливость восторжествовала, но адресата уже не было дома.

Если вы никогда не читали Пастернака — начните не с «Доктора Живаго». Начните со стихов. Откройте «Февраль. Достать чернил и плакать!» — и вы поймёте, почему этот человек не мог быть никем, кроме поэта. А потом уже беритесь за роман. И когда дочитаете до стихов Живаго в конце — вы закроете книгу и посидите в тишине. Потому что есть слова, после которых другие слова не нужны. Пастернак это знал лучше всех.