Что делать? Четвёртый сон Веры Павловны

Вера Павловна проснулась среди ночи и некоторое время лежала неподвижно, вглядываясь в темноту. Сон, который она только что видела, был до того ярок и необыкновенен, что она не сразу поняла, где кончается сон и начинается явь. Ей снился хрустальный дворец — но не тот, который она видела прежде, а другой, новый, огромный, залитый электрическим светом, с машинами, которые двигались сами собой и делали работу за людей.

Люди в этом дворце были странно одеты — не в платья и сюртуки, а в какие-то одинаковые серые одежды, и лица у них были одинаково спокойны, одинаково довольны, и это-то спокойствие и довольство показалось Вере Павловне самым страшным из всего, что она увидела.

Проницательный читатель, конечно, догадывается, что мы подошли к важнейшему месту нашего повествования. «Опять сон!» — скажет проницательный читатель с презрением. Да, опять сон. Но позвольте, милостивый государь, разве не сны двигают историю? Разве не во сне Менделеев увидел свою таблицу? Впрочем, Менделеев ещё не увидел свою таблицу, ибо мы пишем в 1863 году, но проницательный читатель простит нам это небольшое нарушение хронологии.

Итак, Вера Павловна видела сон.

Она стояла посреди огромного зала, и светлая царица — та самая, которую она видела в прежних снах, — вела её за руку. Но на этот раз царица была задумчива, даже печальна.

— Посмотри, — сказала она Вере Павловне и указала вперёд.

Вера Павловна посмотрела. Перед ней расстилалось будущее — то самое будущее, о котором мечтал Рахметов, о котором спорили в мастерской, о котором писали в запрещённых книжках, — и оно было... странным.

Да, хрустальный дворец стоял. Да, все были сыты. Да, никто не работал больше четырёх часов в день. Всё было так, как предсказывали умные книги. Но что-то было не так. Что-то существенное, главное, без чего всё остальное теряло смысл.

— Что с ними? — спросила Вера Павловна, глядя на людей в серых одеждах.

— Они счастливы, — ответила царица.

— Но почему они все... одинаковые?

Царица улыбнулась — грустно, как улыбаются люди, которые знают ответ, но не хотят его произносить.

— Потому что счастье, дорогая моя, — это самая трудная вещь на свете. Легко сделать людей сытыми. Легко дать им крышу над головой. Легко даже дать им свободу — ту свободу, о которой вы мечтаете. Но сделать их счастливыми — каждого по-своему, каждого по-разному — невозможно. И тогда приходится делать их счастливыми одинаково.

Вера Павловна хотела возразить — она всегда хотела возразить, такой уж у неё был характер, — но тут сон переменился, как это бывает во снах: без перехода, без объяснения, без логики.

Она оказалась в мастерской. В своей мастерской, среди своих швей, — но мастерская была другая. Вместо швейных машин стояли какие-то аппараты, которые шили сами, без участия человека. Швеи сидели вокруг и... ничего не делали. Они пили чай, разговаривали, смеялись — но в смехе их было что-то механическое, что-то заученное, точно они смеялись не потому, что им весело, а потому, что положено смеяться.

— Маша! — окликнула Вера Павловна одну из швей — ту самую Машу, которую она когда-то спасла от Жюли. — Маша, ты довольна?

Маша посмотрела на неё ясными, пустыми глазами.

— Конечно, Вера Павловна. Всё хорошо. Всё прекрасно. Мне не о чем беспокоиться.

— Но ты не шьёшь больше?

— Зачем? Машина шьёт лучше.

— А что ты делаешь?

Маша задумалась. Задумалась надолго, точно вопрос этот никогда прежде не приходил ей в голову.

— Я... живу, — ответила она наконец, и в голосе её прозвучало что-то вроде удивления.

Здесь проницательный читатель, вероятно, нахмурится и скажет: «Автор хочет убедить нас, что прогресс — это плохо? Что мастерские и коммуны — это ошибка? Что Вера Павловна зря старалась?» Нет, милостивый государь, я ничего подобного не хочу. Я хочу только сказать, что человек — существо сложное, гораздо сложнее, чем любая теория, и что даже самая правильная теория, доведённая до конца, может привести к результатам, которых никто не предвидел.

Но вернёмся к сну.

Вера Павловна шла по коридорам хрустального дворца и заглядывала в комнаты. В одной комнате мужчина сидел перед странным светящимся ящиком и водил пальцем по стеклянной поверхности. Лицо его было бледно и неподвижно. В другой комнате женщина лежала на диване и слушала музыку, которая доносилась неизвестно откуда, — без оркестра, без инструментов, просто из воздуха. В третьей комнате дети играли — но играли тихо, каждый в своём углу, не вместе.

— Где же общие залы? — спросила Вера Павловна. — Где танцы? Где песни? Где собрания, где споры, где жизнь?

Царица снова появилась рядом.

— Они есть, — сказала она. — Но люди предпочитают свои комнаты. Им так удобнее.

— Удобнее — не значит лучше! — воскликнула Вера Павловна.

— Ты права, — кивнула царица. — Но кто решает, что лучше? Ты? Я? Рахметов? Или каждый — сам?

Вот тут-то Вера Павловна и проснулась.

Она лежала в темноте и думала. Александр Матвеич — Кирсанов, то есть её муж, — спал рядом, дыша ровно и спокойно, как спят люди с чистой совестью и крепким здоровьем. Вера Павловна осторожно встала, накинула халат и подошла к окну.

Петербург спал. За окном была темень, только фонарь на углу горел жёлтым, нездоровым светом. Где-то далеко лаяла собака. Обычная ночь, обычный город, обычная жизнь — та самая жизнь, которую она хотела переделать, перестроить, переиначить.

И впервые — впервые за все эти годы — Вера Павловна почувствовала сомнение. Не в цели — цель была правильная, она знала это твёрдо, — а в пути. Можно ли привести людей к счастью, если каждый понимает счастье по-своему? Можно ли построить хрустальный дворец, если люди предпочитают свои комнаты? Можно ли сделать всех свободными, если свобода для одного — это петь хором, а для другого — молчать в углу?

Рахметов сказал бы: «Можно. Нужно. Необходимо. Человек — существо разумное, и, просветив его, мы откроем ему путь к истинному счастью.» Рахметов всегда говорил так — уверенно, железно, не допуская возражений. Но Рахметов уехал, и никто не знал, где он. И Вера Павловна стояла у окна одна, и петербургская ночь была темна, и сомнение — это новое, незнакомое, пугающее чувство — шевелилось в ней, как ребёнок в утробе.

— Что ты делаешь? — сонно спросил Кирсанов из постели.

— Думаю, — ответила Вера Павловна.

— О чём?

— О будущем.

Кирсанов помолчал.

— Будущее будет хорошим, — сказал он уверенно и повернулся на другой бок.

Вера Павловна не ответила. Она смотрела в окно и думала о людях в серых одеждах, о Маше с пустыми глазами, о светящихся ящиках и музыке из воздуха. И ей казалось, что она стоит накануне чего-то — не того счастливого «накануне», о котором мечтали они с Дмитрием Сергеевичем Лопуховым когда-то, а другого, тревожного, неясного.

Но утром она встала, оделась, выпила чаю и поехала в мастерскую. Швеи ждали её. Работа ждала. Жизнь ждала. И Вера Павловна, как всегда, принялась за дело — потому что, что бы ни снилось ночью, днём нужно работать. Это она знала точно.

А что снилось — то снилось. Проницательный читатель волен толковать этот сон как угодно. Автор же умолкает — он и без того сказал слишком много.