Capítulo 22 de 28

Глава XXII. Поисковый отряд

Когда над маленьким лагерем французов в самом сердце джунглей занялся рассвет, он застал горстку людей, подавленных горем и унынием.

Едва рассвело настолько, чтобы можно было различить окрестности, лейтенант Шарпантье разослал людей по трое в разные стороны, чтобы отыскать след, и через десять минут след был найден, а отряд уже спешил обратно к берегу.

Продвигались медленно, ибо несли тела шестерых убитых — за ночь скончались ещё двое, — а некоторым из раненых нужна была поддержка, чтобы двигаться хотя бы очень медленно.

Шарпантье решил вернуться в лагерь за подкреплением, а затем предпринять попытку выследить туземцев и вызволить д'Арно.

Уже под вечер измождённые люди добрались до поляны у берега, но для двоих из них возвращение принесло такое огромное счастье, что все их страдания и разрывающая сердце скорбь были в тот же миг забыты.

Как только маленький отряд вышел из джунглей, первым, кого увидели профессор Портер и Сесил Клейтон, была Джейн, стоявшая у двери хижины.

С тихим возгласом радости и облегчения она бросилась им навстречу, обвила руками шею отца и разрыдалась — впервые с тех пор, как их выбросило на этот жуткий и полный опасностей берег.

Профессор Портер мужественно старался подавить собственные чувства, но напряжение, обрушившееся на его нервы, и подорванные силы оказались ему не по плечу, и наконец, уткнувшись старым лицом в плечо дочери, он тихо всхлипывал, словно уставшее дитя.

Джейн повела его к хижине, а французы направились к берегу, откуда навстречу им уже спешили несколько их товарищей.

Клейтон, желая оставить отца с дочерью наедине, присоединился к матросам и оставался в разговоре с офицерами до тех пор, пока их шлюпка не отчалила к крейсеру, куда лейтенант Шарпантье держал путь, чтобы доложить о печальном исходе своей вылазки.

Затем Клейтон медленно повернул обратно к хижине. Сердце его переполняло счастье. Женщина, которую он любил, была в безопасности.

Он гадал, каким чудом её удалось спасти. Видеть её живой казалось почти невероятным.

Приближаясь к хижине, он увидел, как Джейн выходит из неё. Заметив его, она поспешила навстречу.

— Джейн! — воскликнул он. — Господь и вправду был к нам милостив. Расскажите же, как вы спаслись — какой облик приняло Провидение, чтобы сохранить вас для… нас.

Прежде он никогда не называл её по имени. За двое суток до этого Джейн залилась бы нежным румянцем удовольствия, услыхав это имя из уст Клейтона, — теперь же оно её напугало.

— Мистер Клейтон, — тихо сказала она, протягивая руку, — прежде позвольте мне поблагодарить вас за вашу рыцарскую преданность моему дорогому отцу. Он рассказал мне, как благородно и самоотверженно вы держались. Чем нам отплатить вам!

Клейтон заметил, что она не ответила на его непринуждённое обращение, но не почувствовал в этом дурного знака. Она столько всего перенесла. Теперь не время навязывать ей свою любовь, быстро сообразил он.

— Я уже вознаграждён, — сказал он. — Одним тем, что вижу вас и профессора Портера — оба вы целы, невредимы и снова вместе. Не думаю, что смог бы ещё долго выносить эту трогательную, тихую и безропотную его скорбь.

— Это было самое горестное испытание в моей жизни, мисс Портер; а к нему прибавилось ещё и моё собственное горе — величайшее, какое я когда-либо знал. Но его горе было столь безнадёжным — столь жалким. Оно научило меня, что никакая любовь, даже любовь мужчины к жене, не может быть столь глубокой, столь мучительной и столь самоотверженной, как любовь отца к дочери.

Девушка склонила голову. Один вопрос не давал ей покоя, но задать его казалось почти кощунством перед лицом любви этих двух мужчин и того страшного, что им довелось выстрадать, покуда она сидела, смеясь и счастливая, рядом с богоподобным созданием леса, вкушая сочные плоды и глядя влюблёнными глазами в отвечавшие ей взглядом глаза.

Но любовь — властелин странный, а человеческая натура ещё того страннее, и потому она задала свой вопрос.

— Где же лесной человек, который отправился вам на выручку? Почему он не вернулся?

— Не понимаю, — сказал Клейтон. — О ком вы говорите?

— О том, кто спас каждого из нас, — кто спас меня от гориллы.

— О, — воскликнул Клейтон в удивлении. — Так это он вас спас? Ведь вы ещё ничего не рассказали мне о своих приключениях.

— Но лесной человек, — настаивала она. — Разве вы его не видели? Когда мы услышали выстрелы в джунглях, совсем слабые и далёкие, он оставил меня. Мы едва достигли поляны, и он поспешил в сторону схватки. Я знаю, он пошёл вам на помощь.

Тон её был почти умоляющим, а вся она напряглась от сдерживаемого волнения. Клейтон не мог этого не заметить и смутно недоумевал, отчего она так глубоко взволнована — так тревожится, где сейчас это странное создание.

И всё же предчувствие какой-то надвигающейся печали не отпускало его, и в груди у него, помимо его воли, зародился первый росток ревности и подозрения к человеку-обезьяне, которому он был обязан жизнью.

— Мы его не видели, — тихо ответил он. — Он к нам не присоединился. — И, помолчав в задумчивости, добавил: — Возможно, он вернулся к своему собственному племени — к тем, кто напал на нас. — Он сам не знал, зачем это сказал, ибо сам в это не верил.

Мгновение девушка смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Нет! — с жаром воскликнула она, слишком уж горячо, как ему показалось. — Этого не может быть. Ведь то были дикари.

Клейтон озадаченно нахмурился.

— Он странное, полудикое создание джунглей, мисс Портер. Мы ничего о нём не знаем. Он не говорит и не понимает ни одного из европейских языков, а его украшения и оружие — те же, что у дикарей Западного берега.

Клейтон говорил торопливо.

— На сотни миль вокруг нет других людей, кроме дикарей, мисс Портер. Он должен принадлежать к тому племени, что напало на нас, или к какому-нибудь другому, столь же дикому, — быть может, он даже людоед.

Джейн побледнела.

— Я не поверю в это, — прошептала она едва слышно. — Это неправда. Вы ещё увидите, — сказала она, обращаясь к Клейтону, — что он вернётся и докажет вашу неправоту. Вы не знаете его так, как знаю его я. Говорю вам: он благородный человек.

Клейтон был человек великодушный и рыцарственный, но что-то в этой запальчивой защите лесного человека всколыхнуло в нём безрассудную ревность, и на миг он забыл обо всём, чем они были обязаны этому дикому полубогу, и ответил ей с полунасмешкой на губах.

— Возможно, вы правы, мисс Портер, — сказал он, — но не думаю, чтобы кому-нибудь из нас стоило беспокоиться о нашем питающемся падалью знакомце. Скорее всего, это какой-нибудь полоумный бедолага, выброшенный на берег, который забудет нас так же быстро, как и мы забудем его. Он всего лишь зверь из джунглей, мисс Портер.

Девушка не ответила, но почувствовала, как сердце сжалось у неё в груди.

Она понимала, что Клейтон высказывает лишь то, что думает, и впервые принялась разбирать по частям то основание, на котором держалась её новорождённая любовь, и подвергать её предмет придирчивому рассмотрению.

Медленно она повернулась и пошла обратно к хижине. Она попыталась вообразить своего лесного бога рядом с собой в салоне океанского лайнера. Она увидела, как он ест руками, раздирая пищу, точно хищный зверь, и вытирая сальные пальцы о бёдра. Она содрогнулась.

Она увидела, как представляет его своим друзьям — неотёсанного, неграмотного, мужлана; и девушка поморщилась.

Она уже дошла до своей комнаты и, сидя на краю своего ложа из папоротника и трав, положив одну руку на вздымающуюся и опадающую грудь, ощутила твёрдые очертания медальона того человека.

Она вынула его и с минуту держала на ладони, устремив на него застланные слезами глаза. Затем поднесла его к губам и, прижав, уткнулась лицом в мягкий папоротник, рыдая.

— Зверь? — прошептала она. — Так пусть же Господь сделает зверем и меня; ибо, человек ты или зверь, — я твоя.

В тот день она больше не видела Клейтона. Эсмеральда принесла ей ужин, а отцу она передала, что страдает от потрясения, последовавшего за её приключением.

На следующее утро Клейтон рано выступил со спасательным отрядом на поиски лейтенанта д'Арно. На этот раз их было двести вооружённых человек, при десяти офицерах и двух врачах, с провизией на неделю.

Они несли постельные принадлежности и гамаки — последние для переноски больных и раненых.

То был отряд решительный и гневный — карательная экспедиция, а не только спасательная. Места вчерашней стычки прежнего отряда они достигли вскоре после полудня, ибо шли теперь по известной тропе и не теряли времени на разведку.

Оттуда слоновья тропа вела прямо к деревне Мбонги. Было всего два часа, когда голова колонны остановилась у края поляны.

Лейтенант Шарпантье, командовавший отрядом, немедля отправил часть своих людей через джунгли к противоположной стороне деревни. Другой отряд был выслан к месту перед деревенскими воротами, а сам он с остальными остался на южной стороне поляны.

Было условлено, что отряд, которому надлежало занять позицию с севера и который позже всех выйдет к своему месту, начнёт приступ, и что их первый залп послужит сигналом к согласованному броску со всех сторон, дабы взять деревню штурмом с первого же натиска.

Полчаса люди с лейтенантом Шарпантье таились в густой листве джунглей, ожидая сигнала. Им это показалось часами. Они видели туземцев в полях и других, что сновали в деревенские ворота и обратно.

Наконец сигнал раздался — резкий треск мушкетов, и, как один человек, ответным залпом откликнулись джунгли на западе и на юге.

Туземцы в поле побросали свои орудия и в исступлении кинулись к частоколу. Французские пули косили их, а французские матросы, перепрыгивая через распростёртые тела, устремились прямо к деревенским воротам.

Так внезапен и неожидан был натиск, что белые достигли ворот прежде, чем перепуганные туземцы успели запереть их, и через минуту деревенская улица наполнилась вооружёнными людьми, схватившимися врукопашную в неразделимой свалке.

Несколько мгновений чернокожие удерживали свои позиции у входа на улицу, но револьверы, ружья и абордажные сабли французов сминали туземных копейщиков и валили наземь чёрных лучников с их полунатянутыми луками.

Вскоре битва обратилась в дикое бегство, а затем в беспощадную резню; ибо французские матросы приметили обрывки мундира д'Арно на нескольких чёрных воинах, что противостояли им.

Они щадили детей и тех из женщин, кого не были вынуждены убить, защищая себя, но когда наконец они остановились, тяжело дыша, залитые кровью и потом, то лишь потому, что во всей дикарской деревне Мбонги не осталось в живых ни единого воина, способного им противостоять.

Тщательно обшарили они каждую хижину и каждый угол деревни, но никакого следа д'Арно найти не смогли. Они расспрашивали пленников знаками, и наконец один из матросов, служивший во Французском Конго, обнаружил, что может втолковать им тот ублюдочный говор, что сходит за язык между белыми и наиболее опустившимися прибрежными племенами, но даже тогда им не удалось узнать ничего определённого о судьбе д'Арно.

Лишь возбуждённые жесты и выражения страха получали они в ответ на свои расспросы о товарище; и в конце концов они уверились, что всё это — не более чем свидетельства вины этих демонов, которые двумя ночами ранее умертвили и съели их сотоварища.

Наконец всякая надежда покинула их, и они принялись готовиться к ночлегу в самой деревне. Пленников согнали в три хижины, где их держали под усиленной охраной. У запертых ворот выставили часовых, и наконец деревня погрузилась в безмолвие сна, если не считать причитаний туземных женщин по своим мёртвым.

На следующее утро они выступили в обратный путь. Поначалу они замышляли сжечь деревню, но от этой мысли отказались, а пленников оставили — плачущих и стенающих, но с крышами над головой и с частоколом, дающим убежище от лесных зверей.

Медленно отряд шёл по своим вчерашним следам. Десять нагруженных гамаков замедляли его ход. В восьми из них лежали тяжелораненые, а два раскачивались под тяжестью мёртвых.

Клейтон и лейтенант Шарпантье замыкали колонну; англичанин молчал из уважения к чужому горю, ибо д'Арно и Шарпантье были неразлучными друзьями с самого детства.

Клейтон не мог не понимать, что француз переживает своё горе тем острее, что жертва д'Арно оказалась столь напрасной, — ведь Джейн была спасена ещё прежде, чем д'Арно попал в руки дикарей, и вдобавок оттого, что дело, в котором он положил свою жизнь, лежало вне его долга и было ради чужих и незнакомых людей; но когда он заговорил об этом с лейтенантом Шарпантье, тот покачал головой.

— Нет, месье, — сказал он, — д'Арно предпочёл бы умереть именно так. Я скорблю лишь о том, что не смог умереть за него или хотя бы вместе с ним. Хотел бы я, чтобы вы знали его ближе, месье. Он и вправду был офицером и джентльменом — званием, что жалуется многим, но заслужено столь немногими.

— Он погиб не напрасно, ибо его смерть ради чужеземной американской девушки заставит нас, его товарищей, встречать свой конец мужественнее, как бы он к нам ни пришёл.

Клейтон не ответил, но внутри у него поднялось новое уважение к французам, которое с тех пор уже никогда не померкло.

Было уже совсем поздно, когда они добрались до хижины у берега. Единственный выстрел, ещё до того как они вышли из джунглей, возвестил тем, кто был в лагере, а равно и на корабле, что отряд опоздал, — ибо было уговорено, что, приблизившись к лагерю на милю-другую, они дадут один выстрел в знак неудачи или три в знак успеха, тогда как два означали бы, что они не нашли и следа ни д'Арно, ни его чёрных пленителей.

И потому те, кто дожидался их возвращения, были печальны и молчаливы; едва ли кто проронил слово, пока убитых и раненых бережно укладывали в лодки и в безмолвии гребли к крейсеру.

Клейтон, изнурённый пятью днями тяжкого перехода через джунгли и двумя схватками с чернокожими, направился к хижине, надеясь перекусить, а потом обрести относительный покой на своём ложе из трав после двух ночей в джунглях.

У двери хижины стояла Джейн.

— Бедный лейтенант, — сказала она. — Вы не нашли его следа?

— Мы опоздали, мисс Портер, — ответил он печально.

— Расскажите. Что случилось? — спросила она.

— Не могу, мисс Портер, это слишком ужасно.

— Неужели они его пытали? — прошептала она.

— Мы не знаем, что они сделали с ним, прежде чем убили его, — ответил он, и лицо его осунулось от усталости и от горя, которое он испытывал из-за несчастного д'Арно; и он сделал ударение на слове «прежде».

— Прежде чем убили его! Что вы хотите сказать? Разве они… разве они…

Она думала о том, что говорил Клейтон о вероятном родстве лесного человека с этим племенем, и не могла выговорить страшное слово.

— Да, мисс Портер, они были… людоедами, — произнёс он почти с горечью, ибо и ему вдруг вспомнился лесной человек, и странная, необъяснимая ревность, которую он ощутил два дня назад, вновь захлестнула его.

И тогда с внезапной грубостью, столь же чуждой Клейтону, как учтивость чужда обезьяне, он выпалил:

— Когда ваш лесной бог покинул вас, он, без сомнения, спешил на пиршество.

Он пожалел о сказанном ещё прежде, чем слова слетели с губ, хотя и не знал, как жестоко они ранили девушку. Жалел же он о своей беспочвенной измене тому, кто спас жизнь каждому из его отряда и никому не причинил вреда.

Девушка гордо вскинула голову.

— На ваше утверждение мог бы быть лишь один достойный ответ, мистер Клейтон, — сказала она ледяным тоном, — и я сожалею, что я не мужчина и не могу его дать.

Она быстро повернулась и вошла в хижину.

Клейтон был англичанином, а потому девушка успела скрыться из виду прежде, чем он сообразил, каков был бы этот ответ мужчины.

— Честное слово, — проговорил он сокрушённо, — она назвала меня лжецом. И, пожалуй, я это вполне заслужил, — прибавил он задумчиво. — Клейтон, дружище, я знаю, что ты вымотан и издёрган, но это не повод строить из себя осла. Лучше ложись-ка спать.

Однако прежде чем лечь, он тихо окликнул Джейн по ту сторону парусиновой перегородки, желая извиниться, — но с тем же успехом он мог бы обращаться к Сфинксу. Тогда он написал что-то на клочке бумаги и просунул его под перегородку.

Джейн увидела записку и не обратила на неё внимания, ибо была очень зла, оскорблена и уязвлена, но — она была женщина, а потому в конце концов подняла её и прочла.

«Дорогая мисс Портер!

У меня не было никаких оснований намекать на то, на что я намекнул. Единственное моё оправдание в том, что нервы мои, должно быть, расстроены, — а это вовсе не оправдание.

Прошу вас, постарайтесь считать, будто я этого не говорил. Мне очень жаль. Я не хотел бы причинить боль вам — больше, чем кому-либо на свете. Скажите, что вы меня прощаете.

Уильям Сесил Клейтон».

«Он всё-таки так думал, иначе никогда бы этого не сказал, — рассудила девушка, — но это не может быть правдой… о, я знаю, что это неправда!»

Одна фраза в письме испугала её: «Я не хотел бы причинить боль вам — больше, чем кому-либо на свете».

Неделю назад эта фраза наполнила бы её восторгом, теперь же она угнетала её.

Она жалела, что вообще встретила Клейтона. Жалела, что вообще увидела лесного бога. Нет, она была этому рада. А ещё была та, другая записка, что она нашла в траве перед хижиной на другой день после возвращения из джунглей, — любовное послание, подписанное «Тарзан из племени обезьян».

Кто же этот новый поклонник? Если он ещё один из диких обитателей этого страшного леса — на что только он не пойдёт, чтобы завладеть ею?

— Эсмеральда! Проснись! — воскликнула она. — Ты меня просто из себя выводишь: спишь тут преспокойно, когда сама отлично знаешь, что мир полон горестей.

— Гавриил! — взвизгнула Эсмеральда, садясь. — Что там ещё стряслось? Гиппоносорог? Где он, мисс Джейн?

— Вздор, Эсмеральда, ничего там нет. Спи дальше. Спящая ты несносна, но бодрствующая — во сто крат хуже.

— Да, голубушка, но что это с вами приключилось, ненаглядная? Вы нынче вечером какая-то вся разнервоканная.

— Ах, Эсмеральда, я просто злюка сегодня, — сказала девушка. — Не обращай на меня внимания — вот умница.

— Да, голубушка; ложитесь-ка вы прямо сейчас спать. Нервы у вас все на пределе. Со всеми этими бегепотамами да людоедскими гениями, про которых мистер Филандер толковал, — Господи, немудрено, что у нас у всех приключается нервное прокушение.

Джейн, смеясь, прошла через тесную комнатушку и, поцеловав верную служанку, пожелала Эсмеральде доброй ночи.