Capítulo 7 de 12

Неправильная форма

Иные из больших дорог, что уходят на север от Лондона, тянутся далеко в глубь страны, словно поредевший, местами прерванный призрак улицы, — с широкими провалами между постройками, но всё же не теряя своей линии. Вот здесь встанет кучка лавок, за нею — огороженное поле или выгон, потом известная пивная, потом, быть может, огородное хозяйство или питомник, потом один большой особняк, потом снова поле и снова трактир, и так далее. Всякий, кто пойдёт по такой дороге, минует дом, который, вероятно, привлечёт его взгляд, хотя он и не сумеет объяснить себе, чем именно тот пленяет. Это длинный, низкий дом, вытянувшийся вдоль дороги, выкрашенный по большей части в белый и бледно-зелёный цвета, с верандой и маркизами, с крылечками, увенчанными теми причудливыми куполами, похожими на деревянные зонтики, какие видишь у иных старомодных домов. И вправду, это старомодный дом, очень английский и очень предместный, в добром старом духе богатого Клэпема. И всё же в облике дома есть что-то, наводящее на мысль, что строили его прежде всего для жаркой поры. Глядя на его белую краску и маркизы, невольно вспоминаешь о лёгких шёлковых чалмах, а то и о пальмах. Не берусь проследить это чувство до самого корня; быть может, дом возводил кто-то из англо-индийцев.

Всякий, кто минует этот дом, повторяю, будет неведомо чем очарован им; он почувствует, что это место, о котором непременно должна найтись какая-нибудь история. И он оказался бы прав, как вы вскоре услышите. Ибо вот она, эта история — история странных событий, которые и впрямь случились здесь в Троицын день 18… года.

Всякий, кто проходил бы мимо этого дома в четверг перед Троицей, около половины пятого пополудни, увидел бы, как отворяется парадная дверь и наружу выходит, попыхивая большой трубкой, отец Браун из маленькой церкви святого Мунго, а с ним — его весьма долговязый приятель-француз по имени Фламбо, куривший совсем крохотную папироску. Эти двое, может быть, и заинтересуют читателя, а может, и нет; но правда в том, что не они одни привлекали внимание, когда распахивалась парадная дверь бело-зелёного дома. С этим домом связаны и другие особенности, которые надобно описать с самого начала, — не только для того, чтобы читатель понял эту трагическую повесть, но и для того, чтобы он уразумел, что же именно открывалось взгляду, когда отворялась дверь.

Весь дом был выстроен по плану буквы «Т», но буквы «Т» с очень длинной поперечиной и очень коротким хвостиком. Длинная поперечина составляла фасад, обращённый к улице, с парадной дверью посредине; он был в два этажа и вмещал почти все важные комнаты. Короткий хвостик, отходивший назад прямо напротив парадной двери, был в один этаж и состоял всего из двух длинных комнат, из которых одна вела в другую. Первая из этих двух комнат была кабинетом, где прославленный мистер Куинтон писал свои неистовые восточные поэмы и романы. Дальняя комната была стеклянной оранжереей, полной тропических цветов совершенно небывалой, почти чудовищной красоты, и в такие вот вечера пылавшей роскошным закатным светом. Оттого, когда отворялась дверь передней, многие прохожие буквально останавливались, глазея и переводя дух; ибо взгляд их скользил сквозь анфиладу пышных покоев к чему-то, поистине напоминавшему волшебное превращение из сказочной феерии: багровые облака, золотые солнца и алые звёзды, разом ослепительно-яркие и всё же прозрачные, недосягаемо далёкие.

Леонард Куинтон, поэт, сам с величайшим тщанием устроил этот эффект; и сомнительно, чтобы он с таким совершенством выразил свою натуру хоть в одном из своих стихотворений. Ибо это был человек, который пил и купался в красках, который тешил свою страсть к цвету, несколько пренебрегая формой — даже приличиями. Именно это и обратило его дарование целиком к восточному искусству и восточной образности — к тем сбивающим с толку коврам и слепящим узорным вышивкам, где все цвета словно бы канули в счастливый хаос, ничего не олицетворяя и ничему не уча. Он пытался — быть может, и не с полным художественным успехом, но с признанным воображением и изобретательностью — сложить эпосы и любовные истории, отражающие буйство буйных и даже жестоких красок; повести о тропических небесах пылающего золота или кроваво-красной меди; о восточных героях, что скакали в митрах о двенадцати чалмах на слонах, выкрашенных в лиловый или павлинье-зелёный цвет; о исполинских самоцветах, которых и сотне негров не поднять, но которые горели древними огнями небывалых оттенков.

Короче говоря (если взглянуть на дело с более обыденной точки зрения), он много писал о восточных небесах, скорее худших, чем большинство западных преисподних; о восточных владыках, которых мы, пожалуй, назвали бы безумцами; и о восточных самоцветах, которые ювелир с Бонд-стрит (если бы их принесла в его лавку сотня сгибающихся под ношей негров) вполне мог бы счесть поддельными. Куинтон был гением, пусть и болезненным; и даже болезненность его сказывалась больше в жизни, чем в трудах. Нравом он был слабый и желчный, а здоровье его сильно подорвали восточные опыты с опиумом. Его жена — красивая, работящая и, по правде, надорвавшаяся от работы женщина — возражала против опиума, но куда больше возражала против живого индийского отшельника в бело-жёлтых одеждах, которого её муж непременно желал держать у себя месяцами напролёт как некоего Вергилия, что вёл бы его дух по небесам и преисподним Востока.

Вот из этого-то артистического дома и ступили на порог отец Браун с приятелем; и, судя по их лицам, ступили они наружу с немалым облегчением. Фламбо знавал Куинтона в буйные студенческие годы в Париже, и теперь они возобновили знакомство на выходные; но, если не считать более степенного оборота, какой приняла в последнее время жизнь самого Фламбо, с поэтом он теперь не очень-то ладил. Травиться опиумом и писать на пергаменте маленькие эротические стишки — не так, по его понятиям, джентльмену следовало катиться к чёрту. Когда двое приятелей задержались на пороге, прежде чем пройтись по саду, калитка палисадника с силой распахнулась, и молодой человек в котелке, сдвинутом на затылок, в нетерпении взлетел по ступеням, едва не споткнувшись. Это был юнец потасканного вида, с роскошным красным галстуком, съехавшим набок, словно он в нём спал, и он всё ёрзал и хлестал по воздуху одной из тех маленьких складных тросточек.

— Послушайте, — выпалил он, задыхаясь, — мне надо повидать старину Куинтона. Мне непременно надо его видеть. Он ушёл?

— Мистер Куинтон, полагаю, дома, — сказал отец Браун, вычищая трубку, — но не знаю, сможете ли вы его видеть. При нём сейчас доктор.

Молодой человек, который, казалось, был не вполне трезв, ввалился в переднюю; и в тот же миг из кабинета Куинтона вышел доктор, затворяя за собою дверь и принимаясь натягивать перчатки.

— Видеть мистера Куинтона? — холодно переспросил доктор. — Нет, боюсь, что нельзя. Более того, ни в коем случае нельзя. Никому нельзя его видеть; я только что дал ему снотворное.

— Да нет, послушайте, дружище, — сказал юнец в красном галстуке, любовно пытаясь ухватить доктора за лацканы пальто. — Послушайте. Я, говорю вам, попросту в тупике. Я…

— Ничего не выйдет, мистер Аткинсон, — сказал доктор, вынуждая его отступить. — Когда вы научитесь отменять действие лекарства, тогда я отменю своё решение, — и, поправив шляпу, он вышел на солнечный свет вместе с двумя остальными. Это был коренастый, крепкошеий, добродушный человечек с маленькими усиками, невыразимо заурядный и всё же производивший впечатление дельного.

Молодой человек в котелке, который, похоже, не был одарён никаким тактом в обхождении с людьми сверх общей мысли о том, чтобы вцепиться им в пальто, остался стоять у двери, оторопелый, будто его вышвырнули за шиворот, и молча смотрел, как трое остальных удаляются вместе по саду.

— Ловкую же я сейчас отвесил ложь, — заметил врач, посмеиваясь. — На самом-то деле бедняге Куинтону не давать снотворного ещё с полчаса. Но я не намерен позволять этому щенку его донимать, — а тому только и нужно, что занять денег, которых он, будь у него и возможность, не вернул бы. Он грязный маленький пройдоха, хоть и брат миссис Куинтон, а она такая славная женщина, каких свет не видывал.

— Да, — сказал отец Браун. — Она добрая женщина.

— Так что я предлагаю потолкаться по саду, пока эта тварь не уберётся, — продолжал доктор, — а тогда пойду к Куинтону с лекарством. Аткинсон войти не сможет, я запер дверь.

— В таком случае, доктор Харрис, — сказал Фламбо, — мы могли бы обойти сзади, мимо края оранжереи. Входа с той стороны нет, но взглянуть стоит даже снаружи.

— Да, и я, кстати, смогу одним глазком поглядеть на своего пациента, — засмеялся доктор, — потому что он предпочитает лежать на оттоманке в самом конце оранжереи, среди всех этих кроваво-красных пуансеттий; меня бы от этого мороз по коже пробирал. Но что это вы делаете?

Отец Браун на миг остановился и поднял из густой травы, где он был почти совсем скрыт, странный, изогнутый восточный нож, изысканно отделанный цветными камнями и металлами.

— Что это такое? — спросил отец Браун, оглядывая нож с некоторым неодобрением.

— А, Куинтона, надо думать, — небрежно ответил доктор Харрис. — У него по всему дому расставлены всякие китайские безделушки. Или, может, это того его смирного индуса, которого он держит на привязи.

— Какого индуса? — спросил отец Браун, всё ещё вглядываясь в кинжал у себя в руке.

— А, какой-то индийский фокусник, — легко бросил доктор. — Шарлатан, разумеется.

— Вы не верите в магию? — спросил отец Браун, не поднимая глаз.

— О, помилуйте! Магия! — сказал доктор.

— Очень красивый, — произнёс священник тихим, задумчивым голосом. — Краски очень красивы. Но форма неправильная.

— Неправильная для чего? — переспросил Фламбо, вглядываясь.

— Для чего угодно. Неправильная сама по себе, в отвлечённом смысле. Разве вы никогда не чувствовали этого в восточном искусстве? Краски дурманяще-прекрасны; но формы низменны и дурны — намеренно низменны и дурны. Я видывал злые вещи в турецком ковре.

— Mon Dieu! — вскричал Фламбо, смеясь.

— Это буквы и знаки языка, которого я не знаю; но я знаю, что означают они злые слова, — продолжал священник, и голос его делался всё тише и тише. — Линии нарочно идут вкривь — точно змеи, что извиваются, спасаясь бегством.

— О чём вы, чёрт возьми, толкуете? — сказал доктор с громким смехом.

Фламбо тихо ответил ему: — На отца иной раз находит это мистическое облако, — сказал он, — но, честно предупреждаю, я ни разу не замечал за ним такого, кроме тех случаев, когда какое-нибудь зло было совсем близко.

— Да чепуха! — сказал учёный муж.

— Ну взгляните же на него, — воскликнул отец Браун, держа изогнутый нож на вытянутой руке, будто это была какая-то сверкающая змея. — Разве вы не видите, что форма неправильная? Разве вы не видите, что у него нет никакого честного и простого назначения? Он не разит остриём, как копьё. Он не косит, как коса. Он не похож на оружие. Он похож на орудие пытки.

— Что ж, раз он вам, как видно, не по душе, — сказал весёлый Харрис, — его лучше вернуть владельцу. Да неужто мы всё ещё не дошли до конца этой распроклятой оранжереи? Вот у кого форма неправильная — так это у дома, если уж на то пошло.

— Вы не понимаете, — сказал отец Браун, качая головой. — Форма этого дома причудлива — она даже смехотворна. Но в ней нет ничего дурного.

Пока они говорили, они обогнули стеклянный изгиб, которым заканчивалась оранжерея, — сплошной, непрерывный изгиб, ибо на этом конце не было ни двери, ни окна, чтобы войти. Однако стекло было прозрачным, и солнце ещё светило ярко, хоть и начинало садиться; и они могли разглядеть не только пламенеющие цветы внутри, но и хрупкую фигуру поэта в коричневом бархатном сюртуке, что томно раскинулся на софе, видимо, задремав над книгой. Это был бледный, тщедушный человек с рассыпающимися каштановыми волосами и бахромою бородки, которая была парадоксом его лица, ибо из-за неё он казался менее мужественным. Эти черты были хорошо знакомы всем троим; но, даже будь это не так, сомнительно, чтобы они стали в тот миг смотреть на Куинтона. Взгляды их были прикованы к другому предмету.

Как раз на их пути, прямо снаружи у круглого конца стеклянного строения, стоял высокий человек, чьи одежды безупречно-белыми складками ниспадали до самых ступней и чей голый смуглый череп, лицо и шея сияли в лучах заходящего солнца, как великолепная бронза. Он смотрел сквозь стекло на спящего и был неподвижнее горы.

— Кто это? — вскричал отец Браун, отступая назад с шипящим вздохом.

— А, это всего лишь тот индусский плут, — проворчал Харрис, — но не знаю, какого дьявола он тут делает.

— Похоже на гипноз, — сказал Фламбо, покусывая чёрный ус.

— Отчего вы, немедицинский народ, вечно несёте вздор про гипноз? — вскричал доктор. — Это куда больше похоже на кражу со взломом.

— Что ж, во всяком случае, мы с ним заговорим, — сказал Фламбо, который всегда был за действие. Одним длинным шагом он оказался там, где стоял индиец. Склонившись со своего великого роста, что превосходил даже рост этого восточного человека, он произнёс с невозмутимой дерзостью:

— Добрый вечер, сударь. Вам что-нибудь угодно?

Совсем медленно, точно большой корабль, что поворачивает в гавань, огромное жёлтое лицо обернулось и наконец глянуло через белое плечо. Их поразило, что жёлтые веки его были совсем сомкнуты, как во сне. — Благодарю вас, — сказало лицо на превосходном английском. — Мне ничего не нужно. — Затем, приоткрыв веки настолько, чтобы показалась щёлка опалового глазного яблока, он повторил: — Мне ничего не нужно. — Потом он широко распахнул глаза, устремив ошеломляющий пристальный взгляд, сказал: — Мне ничего не нужно, — и, шурша одеждами, удалился в стремительно темнеющий сад.

— Христианин скромнее, — пробормотал отец Браун. — Ему кое-что нужно.

— Что он тут, скажите на милость, делал? — спросил Фламбо, нахмурив чёрные брови и понизив голос.

— Мне бы хотелось поговорить с вами позже, — сказал отец Браун.

Солнечный свет ещё не угас, но был уже красным, вечерним, и купы садовых деревьев и кустов чернели на его фоне всё гуще. Они обогнули край оранжереи и в молчании прошли вдоль другой её стороны, направляясь к парадной двери. По пути они словно вспугнули что-то, как вспугивают птицу, в тёмном углу между кабинетом и главным зданием; и снова увидели, как облачённый в белое факир выскользнул из тени и метнулся к парадной двери. К их удивлению, однако, он был не один. Их резко остановила и заставила забыть обо всём недоумении появившаяся из сумерек миссис Куинтон — с тяжёлыми золотистыми волосами и бледным квадратным лицом, шедшая им навстречу. Она держалась немного сурово, но была совершенно учтива.

— Добрый вечер, доктор Харрис, — только и сказала она.

— Добрый вечер, миссис Куинтон, — сердечно отозвался маленький доктор. — Я как раз иду дать вашему мужу снотворное.

— Да, — сказала она ясным голосом. — По-моему, самое время. — И, улыбнувшись им, она проследовала в дом.

— Эта женщина надорвалась, — сказал отец Браун. — Это из тех женщин, что двадцать лет исполняют свой долг, а потом совершают что-нибудь ужасное.

Маленький доктор впервые взглянул на него с интересом.

— Вы разве изучали медицину? — спросил он.

— Приходится немного разбираться в душе, как и в теле, — ответил священник. — А нам приходится немного разбираться в теле, как и в душе.

— Что ж, — сказал доктор, — пойду-ка я всё же дам Куинтону его лекарство.

Они обогнули угол переднего фасада и приближались к парадному входу. Повернув к нему, они в третий раз увидели человека в белом одеянии. Он шёл прямо к парадной двери, да так, что казалось совершенно немыслимым, будто он только что не вышел из кабинета напротив. И всё же они знали, что дверь кабинета заперта.

Отец Браун и Фламбо, впрочем, оставили это странное противоречие при себе, а доктор Харрис был не из тех, кто станет тратить мысли на невозможное. Он позволил вездесущему азиату удалиться, а затем бодро шагнул в холл. Там он обнаружил фигуру, о которой уже успел забыть. Бессмысленный Аткинсон всё ещё слонялся поблизости, что-то напевая и тыкая узловатой тростью в разные предметы. Лицо доктора судорожно исказилось от отвращения и решимости, и он быстро шепнул своему спутнику:

— Мне снова придётся запереть дверь, не то эта крыса пролезет внутрь. Но через две минуты я выйду.

Он проворно отпер дверь и запер её за собой, едва успев отбить неуклюжий натиск молодого человека в котелке. Тот нетерпеливо плюхнулся на стул в холле. Фламбо разглядывал персидскую миниатюру на стене; отец Браун, пребывавший в каком-то оцепенении, тупо смотрел на дверь. Минуты через четыре дверь снова отворилась. На этот раз Аткинсон оказался проворнее. Он метнулся вперёд, на миг придержал дверь и крикнул:

— Эй, послушайте, Куинтон, мне нужно...

С другого конца кабинета донёсся ясный голос Куинтона — нечто среднее между зевком и усталым насмешливым воплем.

— О, я знаю, что тебе нужно. Бери и оставь меня в покое. Я пишу песню о павлинах.

Прежде чем дверь закрылась, в щель влетел полусоверен; и Аткинсон, качнувшись вперёд, поймал его с необычайной ловкостью.

— Ну вот и уладилось, — сказал доктор и, яростно заперев дверь, повёл их в сад.

— Теперь бедняга Леонард сможет немного отдохнуть, — прибавил он, обращаясь к отцу Брауну. — Он заперт в полном одиночестве на час-другой.

— Да, — отозвался священник, — и голос у него звучал вполне весело, когда мы уходили.

Затем он мрачно оглядел сад и увидел развинченную фигуру Аткинсона, который стоял, позвякивая полусовереном в кармане, а поодаль, в лиловых сумерках, — фигуру индийца, сидевшего навытяжку на травяном пригорке, обратив лицо к заходящему солнцу. Потом он резко спросил:

— Где миссис Куинтон?

— Она поднялась к себе в комнату, — сказал доктор. — Вон её тень на шторе.

Отец Браун поднял голову и, нахмурившись, вгляделся в тёмный силуэт в освещённом газом окне.

— Да, — сказал он, — это её тень, — и, пройдя пару шагов, опустился на садовую скамью.

Фламбо сел рядом; но доктор был из тех энергичных людей, что живут словно бы на ногах. Он ушёл, покуривая, в сумрак, и двое друзей остались вдвоём.

— Отец мой, — сказал Фламбо по-французски, — что с вами такое?

Отец Браун с полминуты молчал и не двигался, а потом произнёс:

— Суеверие безбожно, но в воздухе этого места есть что-то. Думаю, дело в этом индийце — по крайней мере, отчасти.

Он умолк и стал глядеть на далёкий силуэт индийца, который по-прежнему сидел неподвижно, будто в молитве. На первый взгляд он казался застывшим, но, приглядевшись, отец Браун заметил, что человек чуть заметно раскачивается в размеренном движении — точно так же, как чуть заметно раскачивались тёмные вершины деревьев под ветром, что подкрадывался по тусклым садовым дорожкам и слегка ворошил опавшие листья.

Пейзаж быстро темнел, словно перед грозой, но они всё ещё различали все фигуры на их местах. Аткинсон с безучастным лицом прислонился к дереву; жена Куинтона по-прежнему стояла у окна; доктор бродил вокруг края оранжереи — виден был огонёк его сигары, будто блуждающий болотный огонёк; а факир всё сидел, застывший и вместе с тем раскачивающийся, тогда как деревья над ним начали раскачиваться и почти реветь. Гроза, несомненно, приближалась.

— Когда этот индиец заговорил с нами, — продолжал Браун негромко, как в непринуждённой беседе, — у меня было что-то вроде видения — видение его самого и всей его вселенной. А ведь он всего лишь трижды повторил одно и то же. Когда он в первый раз сказал «мне ничего не нужно», это означало только, что он непроницаем, что Азия себя не выдаёт. Потом он снова сказал «мне ничего не нужно», и я понял, что он имеет в виду свою самодостаточность, что он подобен целому космосу, что ему не нужен Бог и что он не признаёт никаких грехов. А когда он в третий раз сказал «мне ничего не нужно», он произнёс это с пылающими глазами. И я понял, что он имеет в виду именно то, что говорит, — что его желание и его дом суть ничто; что он изнывает по ничто, как по вину; что уничтожение, полное истребление всего или чего бы то ни было...

Упали две капли дождя; и Фламбо почему-то вздрогнул и поднял глаза, будто они его ужалили. И в тот же миг доктор от края оранжереи бросился к ним бегом, что-то крича на ходу.

Когда он влетел к ним, точно снаряд, беспокойный Аткинсон как раз прогуливался ближе к фасаду дома; и доктор судорожно вцепился ему в воротник.

— Нечистая игра! — вскричал он. — Что ты с ним сделал, пёс?

Священник вскочил и заговорил стальным голосом командующего офицера.

— Никаких драк, — холодно произнёс он. — Нас достаточно, чтобы удержать кого угодно. Что случилось, доктор?

— С Куинтоном неладно, — сказал доктор, совсем побледнев. — Я едва разглядел его сквозь стекло, и мне не нравится, как он лежит. Во всяком случае, это не так, как я его оставил.

— Идёмте к нему, — коротко сказал отец Браун. — Мистера Аткинсона можете отпустить. Я не спускал с него глаз с той минуты, как мы слышали голос Куинтона.

— Я останусь здесь и присмотрю за ним, — торопливо сказал Фламбо. — А вы ступайте и посмотрите.

Доктор и священник кинулись к двери кабинета, отперли её и ввалились внутрь. При этом они едва не наткнулись на большой стол красного дерева, стоявший посреди комнаты, за которым обычно писал поэт; ибо всё помещение освещал лишь небольшой камин, поддерживаемый для больного. Посреди этого стола лежал одинокий листок бумаги, явно оставленный там нарочно. Доктор схватил его, пробежал глазами, передал отцу Брауну и, вскрикнув: «Боже мой, взгляните!» — ринулся в стеклянную комнату за кабинетом, где страшные тропические цветы, казалось, всё ещё хранили багровую память о закате.

Отец Браун трижды перечитал слова, прежде чем опустить листок. Слова гласили: «Я умираю от собственной руки; и всё же меня убили!» Написаны они были совершенно неповторимым, чтобы не сказать неразборчивым, почерком Леонарда Куинтона.

Затем отец Браун, всё ещё держа бумагу в руке, зашагал к оранжерее — только чтобы встретить своего друга-медика, который возвращался с лицом убеждённым и подавленным.

— Он это сделал, — сказал Харрис.

Они вместе прошли сквозь роскошную, неестественную красоту кактусов и азалий и нашли Леонарда Куинтона, поэта и романиста, свесившим голову с оттоманки, так что рыжие кудри мели по полу. В его левый бок был вонзён тот странный кинжал, что они подобрали в саду, и обмякшая рука всё ещё покоилась на рукояти.

Снаружи гроза нахлынула единым махом, как ночь у Кольриджа, и сад со стеклянной крышей потемнели от хлещущего дождя. Отец Браун, казалось, изучал листок бумаги больше, чем труп; он поднёс его к самым глазам и словно пытался прочесть в сумерках. Потом он поднял его к слабому свету, и в этот самый миг молния уставилась на них — такая белая, что бумага показалась чёрной на её фоне.

Наступила тьма, полная грома, а после грома голос отца Брауна раздался из мрака:

— Доктор, этот листок не той формы.

— Что вы хотите сказать? — спросил доктор Харрис, хмуро уставившись на него.

— Он не квадратный, — ответил Браун. — У него как будто срезан уголок. Что бы это значило?

— А мне-то откуда, чёрт возьми, знать? — проворчал доктор. — Как думаете, перенесём мы этого беднягу? Он совсем мёртв.

— Нет, — ответил священник, — мы должны оставить его так, как он лежит, и послать за полицией. — Но он всё ещё пристально разглядывал бумагу.

Когда они возвращались через кабинет, он остановился у стола и взял маленькие ножницы для ногтей.

— Ага, — сказал он с каким-то облегчением, — вот чем он это сделал. И всё же... — И он сдвинул брови.

— Да бросьте вы возиться с этим клочком бумаги, — с нажимом сказал доктор. — Это была его причуда. У него их сотни таких. Он всю бумагу так резал, — и он указал на стопку неиспользованной писчей бумаги на другом, меньшем столе.

Отец Браун подошёл к ней и поднял лист. Он был той же неправильной формы.

— Именно так, — сказал он. — А вот здесь я вижу срезанные уголки.

И к негодованию коллеги он принялся их пересчитывать.

— Всё сходится, — сказал он с виноватой улыбкой. — Двадцать три отрезанных листа и двадцать два отрезанных уголка. А поскольку, как я вижу, вы теряете терпение, давайте вернёмся к остальным.

— Кто сообщит его жене? — спросил доктор Харрис. — Вы пойдёте и скажете ей сейчас, пока я отправлю слугу за полицией?

— Как угодно, — равнодушно сказал отец Браун. И он вышел к парадной двери.

Здесь он тоже застал драму, хотя и более гротескного свойства. Она являла собой не что иное, как его рослого друга Фламбо в позе, от которой тот давно отвык, тогда как на дорожке у подножия ступеней, задрав сапоги кверху, растянулся любезный Аткинсон, а его котелок и трость разлетелись в разные стороны вдоль дорожки. Аткинсон в конце концов утомился от почти отеческой опеки Фламбо и попытался сбить его с ног, что было отнюдь не безопасной игрой с Королём Апашей, даже после того как сей монарх отрёкся от престола.

Фламбо уже готов был кинуться на врага и снова скрутить его, когда священник легонько похлопал его по плечу.

— Помиритесь с мистером Аткинсоном, друг мой, — сказал он. — Попросите друг у друга прощения и пожелайте доброй ночи. Нам больше незачем его задерживать.

Затем, когда Аткинсон несколько неуверенно поднялся, собрал шляпу и трость и двинулся к садовой калитке, отец Браун сказал более серьёзным голосом:

— Где этот индиец?

Все трое (ибо доктор к тому времени присоединился к ним) невольно обернулись к тусклому травяному пригорку среди мятущихся деревьев, лиловых в сумерках, где они в последний раз видели смуглого человека, раскачивавшегося в своих странных молитвах. Индийца не было.

— Будь он проклят, — вскричал доктор, яростно топнув ногой. — Теперь я знаю, что это дело рук того черномазого.

— Мне казалось, вы не верите в магию, — тихо сказал отец Браун.

— Да я и не верил, — сказал доктор, вращая глазами. — Я знаю только, что мне был омерзителен этот жёлтый дьявол, пока я считал его поддельным колдуном. А теперь он станет мне ещё омерзительнее, если я поверю, что он был настоящим.

— Что ж, то, что он сбежал, — пустяк, — сказал Фламбо. — Ведь мы всё равно ничего не смогли бы доказать и ничего с ним поделать. Вряд ли пойдёшь к приходскому констеблю с историей о самоубийстве, внушённом колдовством или самовнушением.

Тем временем отец Браун вошёл в дом и теперь отправился сообщить печальную весть жене покойного.

Когда он снова вышел, вид у него был бледный и трагический, но что произошло между ними во время этой беседы, так и осталось неизвестным, даже когда всё прочее стало известно.

Фламбо, тихо беседовавший с доктором, удивился, увидев, что друг его так скоро вновь оказался рядом; но Браун не обратил на это внимания и лишь отвёл доктора в сторону.

— Вы ведь послали за полицией? — спросил он.

— Да, — ответил Харрис. — Они должны быть здесь минут через десять.

— Не окажете ли вы мне одну услугу? — тихо сказал священник. — Дело в том, что я собираю подобные любопытные истории, в которых часто, как в случае с нашим другом-индусом, встречаются обстоятельства, каких едва ли впишешь в полицейский отчёт. Так вот, я хочу, чтобы вы для меня, для личного моего пользования, составили отчёт об этом деле. Ваше ремесло проницательно, — сказал он, серьёзно и пристально глядя доктору в лицо. — Порой мне кажется, что вам известны некоторые подробности этого дела, о которых вы сочли неуместным упомянуть. Моё ремесло, как и ваше, требует хранить тайну, и всё, что вы для меня напишете, я сохраню в строжайшей тайне. Но напишите всё.

Доктор, слушавший задумчиво, чуть склонив голову набок, на мгновение взглянул священнику в лицо, сказал: «Хорошо», — и ушёл в кабинет, притворив за собой дверь.

— Фламбо, — сказал отец Браун, — там, под верандой, есть длинная скамья, где можно покурить, укрывшись от дождя. Вы единственный мой друг на свете, и мне хочется поговорить с вами. А может быть, и помолчать вместе с вами.

Они уютно устроились на скамье под верандой; отец Браун, против своего обыкновения, принял хорошую сигару и невозмутимо курил её в молчании, пока дождь визжал и барабанил по крыше веранды.

— Друг мой, — произнёс он наконец, — это весьма странное дело. Весьма странное дело.

— Полагаю, что так, — отозвался Фламбо, и его будто передёрнуло.

— Вы называете его странным, и я называю его странным, — сказал отец Браун, — а между тем мы разумеем совершенно противоположные вещи. Современный ум вечно смешивает два разных понятия: тайну в смысле дивного и тайну в смысле запутанного. В этом наполовину и вся его загвоздка с чудесами. Чудо поражает; но оно просто. Оно просто именно потому, что оно чудо. Это сила, исходящая прямо от Бога (или от дьявола), а не окольно, через природу или человеческую волю. Так вот, вы полагаете, что в этом деле есть нечто дивное, ибо оно чудесно, ибо это колдовство, сотворённое злобным индусом. Поймите, я не утверждаю, будто здесь не замешано ничего духовного или дьявольского. Одному небу и аду ведомо, какими окольными влияниями входят порой в жизнь людей странные грехи. Но сейчас я о другом: если это была чистая магия, как вы думаете, тогда оно дивно; но оно не таинственно — то есть не запутанно. Сущность чуда таинственна, но способ его прост. А в этом деле способ был как раз обратен простоте.

Буря, ненадолго притихшая, казалось, снова набирала силу, и донеслись тяжёлые перекаты, точно отдалённый гром. Отец Браун стряхнул пепел с сигары и продолжал:

— В этом происшествии, — сказал он, — есть некое кривое, уродливое, запутанное свойство, чуждое прямым стрелам как небес, так и преисподней. Как узнаёшь кривой след улитки, так узнаю я и кривой след человека.

Белая молния распахнула свой огромный глаз в единый миг, небо снова сомкнулось, и священник продолжил:

— Из всех этих кривизн самой кривой была форма того клочка бумаги. Он был кривее кинжала, которым его убили.

— Вы о той бумаге, на которой Куинтон признался в самоубийстве, — сказал Фламбо.

— Я о той бумаге, на которой Куинтон написал: «Умираю от собственной руки», — ответил отец Браун. — Форма этого листка, друг мой, была неправильной формы; неправильной, какой я вовек не видывал в этом грешном мире.

— Да у него всего лишь был срезан уголок, — сказал Фламбо, — и, насколько я понимаю, вся бумага Куинтона была обрезана таким образом.

— То был весьма странный способ, — возразил священник, — и весьма скверный, на мой вкус и разумение. Послушайте, Фламбо, этот Куинтон — упокой Господь его душу! — был, пожалуй, в чём-то дрянным человечишкой, но он был подлинным художником, владевшим и карандашом, и пером. Почерк его, хоть и трудный для чтения, был смелым и красивым. Я не могу доказать того, что говорю; я вообще ничего не могу доказать. Но со всей силой убеждения говорю вам, что он никогда не мог бы отрезать этот жалкий клочок от листа бумаги. Задумай он подрезать бумагу для какой-нибудь надобности — чтобы подогнать, или переплести, или что там ещё, — он полоснул бы ножницами совсем иначе. Помните форму? Это была жалкая форма. Неправильная форма. Вот такая. Разве вы не помните?

И он замахал перед собой горящей сигарой в темноте, так стремительно вычерчивая неровные квадраты, что Фламбо и вправду будто увидел их огненными иероглифами на тьме — теми самыми иероглифами, о которых говорил его друг, неразгадываемыми и всё же не сулящими ничего доброго.

— Но, — сказал Фламбо, когда священник снова сунул сигару в рот и откинулся назад, уставившись на крышу, — предположим, ножницами воспользовался кто-то другой. С какой стати кому-то другому, срезая куски с проповеднической бумаги, понуждать Куинтона к самоубийству?

Отец Браун всё так же полулежал, глядя на крышу, но вынул сигару изо рта и сказал:

— Куинтон вовсе не совершал самоубийства.

Фламбо уставился на него.

— Да чёрт возьми, — вскричал он, — тогда зачем же он признался в самоубийстве?

Священник снова подался вперёд, упёрся локтями в колени, посмотрел в землю и произнёс тихим, отчётливым голосом:

— Он вовсе не признавался в самоубийстве.

Фламбо отложил сигару.

— Вы хотите сказать, — проговорил он, — что запись подделана?

— Нет, — сказал отец Браун. — Куинтон написал её сам.

— Ну вот, пожалуйста, — сказал раздосадованный Фламбо. — Куинтон собственной рукой написал «Умираю от собственной руки» на простом листке бумаги.

— Неправильной формы, — спокойно заметил священник.

— Да провались она, эта форма! — вскричал Фламбо. — При чём тут форма?

— Обрезанных листков было двадцать три, — невозмутимо продолжал Браун, — а срезанных кусочков только двадцать два. Стало быть, один из кусочков уничтожили — вероятно, тот, что от исписанного листа. Ни о чём это вам не говорит?

Лицо Фламбо озарилось догадкой, и он сказал:

— Куинтон написал что-то ещё, какие-то другие слова. «Вам скажут, будто я умираю от собственной руки» или «Не верьте, что...»

— Теплее, как говорят дети, — сказал его друг. — Но кусочек был едва ли полдюйма в ширину; там не хватило бы места и на одно слово, не то что на пять. Можете ли вы представить нечто едва ли крупнее запятой, что человек с адом в душе вынужден был оторвать, ибо оно свидетельствовало против него?

— Ничего не могу представить, — сказал наконец Фламбо.

— А как насчёт кавычек? — сказал священник и швырнул сигару далеко во тьму, точно падучую звезду.

У его собеседника отнялся язык, и отец Браун произнёс, словно возвращаясь к самым основам:

— Леонард Куинтон был сочинителем и писал восточный роман о чародействе и гипнозе. Он...

В этот миг за спиной у них резко распахнулась дверь, и вышел доктор в шляпе. Он вложил в руки священнику длинный конверт.

— Вот документ, который вы просили, — сказал он, — а мне пора домой. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — ответил отец Браун, глядя, как доктор бодро идёт к калитке. Тот оставил парадную дверь открытой, и на них упала полоса газового света. При этом свете Браун вскрыл конверт и прочёл следующие слова:

«ДОРОГОЙ ОТЕЦ БРАУН! Vicisti Galilee. Иначе говоря, будьте вы прокляты с вашими глазами, которые видят слишком глубоко. Неужто во всей вашей болтовне и в самом деле что-то есть?

Я человек, который с самого детства верил в Природу и во все природные отправления и инстинкты, называли ли их люди нравственными или безнравственными. Задолго до того, как я стал врачом, ещё школьником, державшим мышей и пауков, я верил, что быть хорошим животным — лучшее на свете. Но нынче я поколеблен; я верил в Природу; а выходит, будто Природа способна предать человека. Неужто в вашей ерунде что-то есть? Я, право, становлюсь болезненно-мнительным.

Я любил жену Куинтона. Что тут было дурного? Природа велела мне это, а любовью движется мир. Я к тому же вполне искренне полагал, что ей будет счастливее с чистым животным вроде меня, чем с этим мучительным маленьким безумцем. Что тут было дурного? Я всего лишь смотрел фактам в лицо, как подобает человеку науки. Ей было бы счастливее.

По моему собственному credo я был вполне волен убить Куинтона, что было бы лучше для всех, даже для него самого. Но как здоровое животное я и в мыслях не имел убить себя. А потому я решил, что не сделаю этого, покуда не увижу случая, который оставит меня вовсе безнаказанным. Такой случай я увидел нынче утром.

Всего я входил сегодня в кабинет Куинтона трижды. В первый раз он ни о чём не желал говорить, кроме той диковинной повести под названием «Исцеление святого», которую писал, — вся она была о том, как некий индийский отшельник заставил английского полковника покончить с собой, всего лишь думая о нём. Он показал мне последние листы и даже прочёл мне последний абзац, что-то вроде такого: „Покоритель Пенджаба, уже не более чем жёлтый скелет, но всё ещё исполинский, кое-как приподнялся на локте и выдохнул племяннику в ухо: «Умираю от собственной руки, и всё же я убит!»“ Так вышло по одной случайности из сотни, что эти последние слова были написаны наверху нового листа. Я вышел из комнаты и отправился в сад, опьянённый ужасающей возможностью.

Мы обошли дом; и ещё две вещи сложились в мою пользу. Вы заподозрили индуса и нашли кинжал, каким этот индус, скорее всего, и воспользовался бы. Улучив мгновение, я сунул его в карман, вернулся в кабинет Куинтона, запер дверь и дал ему снотворное. Он вовсе не желал отвечать Аткинсону, но я убедил его окликнуть и утихомирить малого, ибо мне нужно было верное доказательство, что Куинтон был жив, когда я во второй раз покидал комнату. Куинтон улёгся в оранжерее, а я прошёл через кабинет. Руки у меня проворные, и за полторы минуты я сделал то, что задумал. Я вывалил всю первую часть романа Куинтона в камин, где она сгорела дотла. Затем я увидел, что кавычки не годятся, а потому срезал их, а чтобы вышло правдоподобнее, обрезал под тот же лад всю стопу. Затем я вышел, зная, что признание Куинтона в самоубийстве лежит на столике в передней, а сам Куинтон лежит живой, но спящий в оранжерее за нею.

Последнее действие было отчаянным; вы и сами догадаетесь: я сделал вид, будто увидел Куинтона мёртвым, и бросился к его комнате. Я задержал вас бумагой и, будучи проворным на руку, убил Куинтона, пока вы разглядывали его признание в самоубийстве. Он был в полусне, одурманенный, и я вложил ему в руку нож и вонзил его в тело. Нож был столь странной формы, что никто, кроме хирурга, не сумел бы рассчитать угол, под которым он достигнет сердца. Интересно, заметили ли вы это.

Когда всё было кончено, случилось нечто необычайное. Природа покинула меня. Мне сделалось дурно. Я почувствовал себя так, будто совершил нечто дурное. Кажется, рассудок мой распадается; я нахожу какое-то отчаянное удовольствие в мысли, что рассказал об этом кому-то; что не придётся оставаться с этим наедине, если я женюсь и заведу детей. Что со мной творится?.. Безумие... или человек может испытывать раскаяние, точно герой поэм Байрона! Больше писать не могу.

Джеймс Эрскин Харрис».

Отец Браун аккуратно сложил письмо и сунул его в нагрудный карман как раз в тот миг, когда у калитки громко зазвонил колокол и мокрые дождевики нескольких полицейских блеснули на дороге снаружи.