Capítulo 6 de 12

Честь Израэля Гоу

Бурный вечер, оливково-серебристый, склонялся к ночи, когда отец Браун, закутанный в серый шотландский плед, дошёл до края серой шотландской долины и увидел странный замок Гленгайл. Он замыкал один конец лощины, словно глухой тупик, и походил на край света. Вздымаясь крутыми кровлями и шпилями из морского-зелёного сланца в духе старинных франко-шотландских шато, он напоминал англичанину зловещие остроконечные колпаки ведьм из волшебных сказок; а сосновые леса, что качались вокруг зелёных башен, казались по сравнению с ними чёрными, будто несметные стаи воронов. Эта нота дремотной, почти сонной чертовщины была не просто причудой пейзажа. Ибо над этим местом и вправду висело одно из тех облаков гордыни, безумия и таинственной скорби, что тяготеют над благородными родами Шотландии тяжелее, нежели над любыми иными детьми человеческими. Ведь Шотландия получила двойную дозу яда, именуемого наследственностью: чувство крови у аристократа и чувство рока у кальвиниста.

Священник урвал день от своих дел в Глазго, чтобы повидать друга Фламбо, сыщика-любителя, который находился в замке Гленгайл вместе с другим, более официальным чином, расследуя жизнь и смерть покойного графа Гленгайла. Этот загадочный человек был последним отпрыском рода, чья доблесть, помешательство и лютое коварство сделали их страшными даже среди зловещей знати их отечества в шестнадцатом веке. Никто не заходил глубже в тот лабиринт честолюбия, в те покои внутри покоев дворца лжи, что воздвигся вокруг Марии, королевы Шотландской.

Местная присказка простодушно свидетельствовала о побуждениях и плодах их козней:

Как зелен сок в деревьях в летний зной,

Так красно золото в руках Огилви.

Много веков в замке Гленгайл не рождалось ни единого достойного лорда; и с наступлением викторианской эпохи можно было бы подумать, что все чудачества исчерпаны. Однако последний Гленгайл удовлетворил родовое предание, совершив единственное, что ему ещё оставалось совершить, — он исчез. Я не хочу сказать, что он уехал за границу; по всем свидетельствам, он оставался в замке, если вообще где-либо был. Но хотя имя его значилось в церковной книге и в толстом красном справочнике пэров, никто никогда не видел его под солнцем.

Если кто и видел его, то один-единственный слуга, нечто среднее между конюхом и садовником. Он был так глух, что люди практического склада считали его немым, а более проницательные объявляли полоумным. Тощий, рыжеволосый работник с упрямой челюстью и подбородком, но с совершенно пустыми голубыми глазами, звался он Израэлем Гоу и был единственным молчаливым слугой в этом заброшенном поместье. Однако усердие, с каким он копал картошку, и правильность, с какой он скрывался на кухне, наводили людей на мысль, что он готовит трапезы для кого-то высшего, а странный граф всё ещё таится в замке. Если обществу требовалось дальнейшее доказательство, что тот и вправду там, слуга упорно твердил, что хозяина нет дома. Однажды утром городского голову и пастора (ибо Гленгайлы были пресвитерианами) призвали в замок. Там они обнаружили, что садовник, конюх и повар прибавил ко множеству своих ремёсел ещё и ремесло гробовщика и заколотил своего благородного господина в гробу. С какими подробностями или без оных прошёл дознание этот странный факт, покамест оставалось неясным; ведь дело так и не расследовали по закону, пока Фламбо не отправился на север дня два-три назад. К тому времени тело лорда Гленгайла (если то было его тело) уже некоторое время покоилось на маленьком кладбище на холме.

Когда отец Браун прошёл через сумрачный сад и очутился под тенью шато, тучи сгустились, а весь воздух был влажен и грозен. На фоне последней полосы зелёно-золотого заката он увидел чёрный человеческий силуэт — человека в цилиндре, с большой лопатой на плече. Сочетание это странным образом наводило на мысль о могильщике; но, вспомнив о глухом слуге, копавшем картошку, Браун счёл это довольно естественным. Он кое-что знал о шотландском крестьянине; знал ту благопристойность, что вполне может почесть необходимым облачиться в «чёрное» ради официального дознания; знал также ту бережливость, что не пожелала бы упустить и часа земляных работ ради этого. Даже то, как человек вздрогнул и подозрительно уставился на проходившего мимо священника, вполне отвечало бдительности и ревности подобного склада.

Огромную дверь отворил сам Фламбо, при котором был поджарый человек с седыми, как железо, волосами и бумагами в руке — инспектор Крейвен из Скотленд-Ярда. Прихожая по большей части была оголена и пуста; но бледные, глумливые лица одного-двух порочных Огилви взирали вниз из-под чёрных париков и почерневшего холста.

Проследовав за ними во внутренний покой, отец Браун обнаружил, что союзники расселись за длинным дубовым столом, чей край был завален исписанными бумагами, окружёнными виски и сигарами. Всё же остальное протяжение стола занимали разрозненные предметы, расставленные с промежутками, — предметы настолько необъяснимые, насколько предметы вообще могут быть необъяснимы. Один походил на небольшую кучку сверкающего битого стекла. Другой — на высокую кучу бурой пыли. Третий казался простой деревянной палкой.

— Похоже, у вас тут нечто вроде геологического музея, — сказал он, усаживаясь и коротко кивнув в сторону бурой пыли и хрустальных осколков.

— Не геологического музея, — ответил Фламбо, — скажем лучше, психологического.

— Ох, ради всего святого, — со смехом воскликнул полицейский, — не будем начинать с таких длинных слов.

— Разве вы не знаете, что значит психология? — спросил Фламбо с дружеским удивлением. — Психология значит, что вы спятили.

— И всё же я плохо улавливаю, — отозвался чиновник.

— Ну, — решительно произнёс Фламбо, — я хочу сказать, что о лорде Гленгайле мы выяснили одно-единственное. Он был маньяк.

Чёрный силуэт Гоу с его цилиндром и лопатой прошёл мимо окна, смутно очерченный на темнеющем небе. Отец Браун бесстрастно глядел на него и ответил:

— Могу понять, что в этом человеке было нечто странное, иначе он не похоронил бы себя заживо — и не спешил бы так похоронить себя мёртвым. Но что заставляет вас думать, будто это было безумие?

— А вы, — сказал Фламбо, — просто послушайте перечень вещей, что мистер Крейвен нашёл в доме.

— Нужно раздобыть свечу, — вдруг сказал Крейвен. — Поднимается буря, и читать слишком темно.

— А вы не отыскали свечей, — улыбаясь, спросил Браун, — среди ваших диковин?

Фламбо поднял серьёзное лицо и устремил тёмные глаза на друга.

— И это тоже любопытно, — сказал он. — Двадцать пять свечей и ни следа подсвечника.

В быстро темнеющей комнате, под быстро крепчавшим ветром, Браун прошёл вдоль стола туда, где среди прочих обрывочных экспонатов лежала связка восковых свечей. При этом он ненароком нагнулся над кучкой красно-бурой пыли; и резкий чих разорвал тишину.

— Ба! — сказал он. — Нюхательный табак!

Он взял одну из свечей, осторожно зажёг её, вернулся и воткнул в горлышко бутылки из-под виски. Беспокойный ночной воздух, задувавший сквозь ветхое окно, колыхал длинное пламя, точно знамя. И со всех сторон замка слышно было, как мили и мили чёрного соснового бора бурлят, словно чёрное море вокруг скалы.

— Я прочту опись, — торжественно начал Крейвен, беря один из листов, — опись того, что мы нашли в замке разрозненным и необъяснённым. Вам следует понять, что место в целом было разорено и запущено; но одна-две комнаты явно были обитаемы кем-то — просто, но не убого; кем-то, кто не был слугою Гоу. Список таков:

«Пункт первый. Весьма значительный запас драгоценных камней, почти сплошь бриллиантов, и все они россыпью, безо всякой оправы. Разумеется, естественно, что у Огилви должны быть фамильные драгоценности; но именно такие камни почти всегда вставляют в определённые предметы убранства. Огилви же, по-видимому, держали свои россыпью в карманах, точно медяки.

Пункт второй. Кучи и кучи рассыпанного нюхательного табака, хранимого не в рожке и даже не в кисете, а лежащего грудами на каминных полках, на буфете, на фортепиано, где угодно. Похоже, старый джентльмен не давал себе труда ни в карман заглянуть, ни крышку приподнять.

Пункт третий. Там и сям по дому — странные кучки крохотных металлических частиц, одни вроде стальных пружинок, другие в виде микроскопических колёсиков. Будто выпотрошили какую-то механическую игрушку.

Пункт четвёртый. Восковые свечи, которые приходится втыкать в бутылочные горлышки, ибо больше воткнуть их некуда. Так вот, прошу вас заметить, насколько всё это причудливее того, чего мы ожидали. К главной загадке мы готовы; мы все с первого взгляда поняли, что с последним графом было что-то неладно. Мы прибыли сюда выяснить, вправду ли он тут жил, вправду ли тут умер, имело ли то рыжеволосое пугало, что его хоронило, отношение к его кончине. Но предположите здесь самое худшее, самую жуткую или мелодраматическую разгадку, какая вам угодна. Предположите, что слуга и вправду убил господина, или что господин вовсе не мёртв, или что господин переоделся слугою, или что слугу похоронили вместо господина; сочините любую трагедию в духе Уилки Коллинза, — и всё же вы не объясните свечу без подсвечника, или почему пожилой джентльмен из хорошего рода имел обыкновение просыпать табак на фортепиано. Сердцевину этой повести мы вообразить можем; таинственны как раз края. Никакой полёт фантазии не свяжет в человеческом уме воедино табак, бриллианты, воск и рассыпанный часовой механизм».

— Кажется, я вижу связь, — сказал священник. — Этот Гленгайл был помешан на ненависти к Французской революции. Он был ярым поклонником старого порядка и пытался буквально воспроизвести семейный уклад последних Бурбонов. Табак у него был потому, что это роскошь восемнадцатого века; восковые свечи — потому, что так освещали в восемнадцатом веке; механические железки означают слесарную страсть Людовика Шестнадцатого; а бриллианты — ради ожерелья Марии-Антуанетты.

Оба его собеседника уставились на него округлившимися глазами. — Какая совершенно необычайная мысль! — воскликнул Фламбо. — Вы и вправду думаете, что это истина?

— Я совершенно уверен, что это не так, — ответил отец Браун, — просто вы сказали, что никто не свяжет табак, бриллианты, часовой механизм и свечи. Вот я вам и связал их с ходу. Настоящая же истина, я вполне уверен, лежит глубже.

Он на миг умолк и прислушался к завыванию ветра в башнях. Потом сказал: — Покойный граф Гленгайл был вором. Он вёл вторую, более тёмную жизнь отчаянного взломщика. Подсвечников у него не было потому, что он пользовался этими свечами, обрезанными покороче, в маленьком фонаре, что носил с собою. Табак он применял так, как самые свирепые французские злодеи применяли перец: чтобы внезапно швырнуть его густой горстью в лицо тому, кто схватит его или погонится за ним. Но окончательное доказательство — в любопытном совпадении бриллиантов и маленьких стальных колёсиков. Разве это не проясняет вам всё? Бриллианты и маленькие стальные колёсики — вот два единственных орудия, которыми можно вырезать оконное стекло.

Обломок сосновой ветви тяжело хлестнул под порывом бури в оконное стекло у них за спиной, словно передразнивая грабителя, но они не обернулись. Их взоры были прикованы к отцу Брауну.

— Бриллианты и маленькие колёсики, — задумчиво повторил Крейвен. — И это всё, что заставляет вас считать это верным объяснением?

— Я вовсе не считаю это верным объяснением, — безмятежно отвечал священник, — просто вы сказали, что никто не свяжет эти четыре вещи. Истинная повесть, разумеется, куда прозаичнее. Гленгайл нашёл — или вообразил, что нашёл, — драгоценные камни в своём поместье. Кто-то одурачил его этими россыпными самоцветами, сказав, будто их отыскали в замковых пещерах. Маленькие колёсики — какое-то приспособление для огранки алмазов. Ему приходилось делать это грубо и по мелочи, с помощью нескольких пастухов или неотёсанных парней с этих холмов. Табак — единственная великая роскошь для таких шотландских пастухов; это единственное, чем их можно подкупить. Подсвечников у них не было потому, что они им были ни к чему; они держали свечи в руках, когда исследовали пещеры.

— И это всё? — спросил Фламбо после долгой паузы. — Добрались ли мы наконец до скучной истины?

— О нет, — сказал отец Браун.

Когда ветер замер в самых дальних сосновых лесах с протяжным гиканьем, будто в насмешку, отец Браун с совершенно бесстрастным лицом продолжал:

— Я предложил это лишь потому, что вы сказали, будто нельзя правдоподобно связать табак с часовым механизмом или свечи с яркими камнями. Десять ложных философий подойдут ко вселенной; десять ложных теорий подойдут к замку Гленгайл. Но нам нужно подлинное объяснение и замка, и вселенной. Однако разве нет других экспонатов?

Крейвен рассмеялся, а Фламбо, улыбаясь, поднялся на ноги и прошёлся вдоль длинного стола.

— Пункты пятый, шестой, седьмой и прочие, — сказал он, — и, право же, разнообразные более, чем поучительные. Любопытное собрание — не карандашей, а грифелей из карандашей. Бессмысленная бамбуковая палка с расщеплённым концом. Могло бы сойти за орудие преступления. Только вот преступления никакого нет. Прочие вещи — лишь несколько старых молитвенников и маленьких католических картинок, которые Огилви сберегли, я полагаю, со Средних веков — их родовая гордость была сильнее их пуританства. Мы поместили их в музей лишь потому, что они как-то странно изрезаны и обезображены.

Хмельная буря снаружи гнала жуткое крошево туч над Гленгайлом и погрузила длинную комнату во тьму как раз в тот миг, когда отец Браун взял в руки маленькие расписные страницы, чтобы рассмотреть их. Он заговорил прежде, чем наплыв тьмы миновал; но то был голос совершенно нового человека.

— Мистер Крейвен, — заговорил он голосом человека, помолодевшего лет на десять, — у вас ведь есть законный ордер, чтобы подняться туда и осмотреть ту могилу? Чем скорее мы это сделаем, тем лучше — доберёмся до сути этого ужасного дела. На вашем месте я отправился бы прямо сейчас.

— Сейчас, — повторил изумлённый сыщик, — но почему сейчас?

— Потому что дело серьёзное, — ответил Браун. — Это вам не рассыпанный табак и не разбросанная галька, которые могли оказаться там по сотне причин. Мне известна лишь одна причина, по которой это сделано; и уходит эта причина к самым корням мироздания. Эти священные картинки не просто испачканы, порваны или измараны — что могло бы быть сделано от праздности или ханжества, детьми или протестантами. С ними обошлись очень тщательно — и очень странно. Всюду, где в этих старинных росписях встречается великое, украшенное вязью имя Божие, оно тщательно вырезано. Единственное, что удалено ещё, — это нимб вокруг головы младенца Иисуса. А потому, говорю я, возьмём наш ордер, нашу лопату и наш топорик, поднимемся туда и вскроем этот гроб.

— Что вы хотите сказать? — потребовал ответа лондонский сыщик.

— Я хочу сказать, — ответил маленький священник, и голос его словно чуть возвысился в рёве бури, — я хочу сказать, что великий дьявол вселенной, быть может, восседает в этот самый миг на верхней башне этого замка, огромный, как сотня слонов, и ревёт, как Апокалипсис. Здесь, на самом дне, кроется чёрная магия.

— Чёрная магия, — тихо повторил Фламбо, ибо был человеком слишком просвещённым, чтобы не знать о подобных вещах, — но что тогда могут значить все эти прочие штуки?

— О, что-нибудь дьявольское, я полагаю, — нетерпеливо отозвался Браун. — Откуда мне знать? Как мне разгадать все их лабиринты там, в преисподней? Может быть, из табака и бамбука можно устроить пытку. Может быть, безумцы вожделеют воск и стальные опилки. Может быть, есть сводящий с ума наркотик, приготовленный из грифелей карандашей! Кратчайший путь к разгадке — вверх по холму, к могиле.

Спутники его едва ли осознали, что повиновались и последовали за ним, пока порыв ночного ветра чуть не швырнул их ниц прямо в саду. И всё же они повиновались ему, точно автоматы; ибо Крейвен обнаружил в руке топорик, а в кармане — ордер; Фламбо нёс тяжёлую лопату странного садовника; отец Браун нёс маленькую позолоченную книжицу, из которой было вырвано имя Божие.

Тропа вверх по холму к погосту была кривой, но короткой; только под напором этого ветра казалась она тяжкой и долгой. Насколько хватало глаз, и всё дальше и дальше по мере того, как они взбирались по склону, простирались моря за морями сосен, теперь все разом клонившиеся в одну сторону под ветром. И этот всеобщий жест казался столь же тщетным, сколь и необъятным, — тщетным, как если бы этот ветер свистел вокруг какой-то безлюдной и бесцельной планеты. Сквозь всю эту бескрайнюю поросль серо-синих лесов пело, пронзительно и высоко, то древнее горе, что живёт в сердце всего языческого. Можно было вообразить, что голоса из подземного мира бездонной листвы — это крики затерянных и блуждающих языческих богов: богов, что ушли скитаться по этому неразумному лесу и никогда уже не отыщут дороги обратно на небеса.

— Видите ли, — произнёс отец Браун негромко, но спокойно, — шотландцы ещё до того, как явилась Шотландия, были народом любопытным. Собственно, они любопытный народ и поныне. Но в доисторические времена, сдаётся мне, они и вправду поклонялись демонам. Вот потому-то, — благодушно прибавил он, — они и ухватились за пуританское богословие.

— Друг мой, — сказал Фламбо, оборачиваясь в некоем исступлении, — что означает весь этот табак?

— Друг мой, — ответил Браун с той же серьёзностью, — есть один признак у всех подлинных религий: материализм. А поклонение дьяволу — совершенно подлинная религия.

Они поднялись на травянистую макушку холма, одну из немногих плешин, что вздымались чистые над грохочущим и ревущим сосновым лесом. Убогая ограда, отчасти из брёвен, отчасти из проволоки, дребезжала на ветру, обозначая границу кладбища. Но к тому времени, когда инспектор Крейвен добрался до угла могилы, а Фламбо воткнул лопату остриём вниз и оперся на неё, оба они были встряхнуты почти так же, как эти шаткие брёвна с проволокой. У подножия могилы росли высокие тучные чертополохи, серые и серебристые в своём увядании. Раз или два, когда клубок чертополоховой пуши разрывался под ветром и пролетал мимо, Крейвен слегка вздрагивал, точно то была стрела.

Фламбо вонзил лезвие лопаты сквозь свистящую траву в мокрую глину внизу. Затем словно замер и оперся на неё, как на посох.

— Продолжайте, — очень мягко сказал священник. — Мы всего лишь пытаемся отыскать истину. Чего вы боитесь?

— Боюсь её отыскать, — ответил Фламбо.

Лондонский сыщик вдруг заговорил высоким, крикливым голосом, которому силился придать беспечную непринуждённость:

— Любопытно, отчего он и в самом деле так себя прятал. Что-нибудь мерзкое, полагаю; уж не прокажённый ли он был?

— Кое-что похуже проказы, — сказал Фламбо.

— И что же, по-вашему, — спросил тот, — может быть хуже прокажённого?

— Я этого не воображаю, — сказал Фламбо.

Несколько ужасных минут он копал в молчании, а затем сдавленным голосом произнёс:

— Боюсь, что он окажется не той формы.

— Тот клочок бумаги, знаете ли, тоже был не той формы, — тихо заметил отец Браун, — а мы пережили даже тот клочок бумаги.

Фламбо копал дальше со слепым остервенением. Но буря успела растолкать удушливые серые тучи, что льнули к холмам, точно дым, и открыла серые поля бледного звёздного света прежде, чем он высвободил очертания грубого дощатого гроба и кое-как опрокинул его на дёрн. Крейвен шагнул вперёд с топором; головка чертополоха коснулась его, и он отшатнулся. Затем он ступил твёрже и принялся рубить и выламывать с яростью под стать фламбовской, покуда крышка не была сорвана и всё, что было внутри, не легло, тускло мерцая в сером звёздном свете.

— Кости, — сказал Крейвен и прибавил: — но это человек, — словно в этом было что-то нежданное.

— А он, — спросил Фламбо голосом, что странно скакал вверх и вниз, — он в порядке?

— Похоже на то, — хрипло отозвался сыщик, склоняясь над тёмным и истлевшим скелетом в ящике. — Погодите минутку.

По исполинской фигуре Фламбо прокатилась могучая дрожь.

— А ведь если подумать, — вскричал он, — с какой стати, во имя безумия, ему быть не в порядке? Что такое хватает человека за душу на этих проклятых стылых горах? Мне кажется, это чёрное, безмозглое повторение; все эти леса, а надо всем — древний ужас беспамятства. Это как сон атеиста. Сосны, и снова сосны, и ещё миллионы сосен...

— Боже! — вскричал человек у гроба. — Да у него нет головы.

Пока остальные стояли, оцепенев, священник впервые выказал вспышку испуганной тревоги.

— Нет головы! — повторил он. — Нет головы? — словно почти ждал какой-то иной нехватки.

Полоумные видения безголового младенца, рождённого Гленгайлам, безголового юноши, прячущегося в замке, безголового человека, что расхаживает по этим древним залам или по тому пышному саду, панорамой пронеслись в их умах. Но даже в тот застывший миг эта повесть не пустила в них корня и словно не имела в себе никакого смысла. Они стояли, слушая громкие леса и вопящее небо, совсем по-дурацки, как измождённые звери. Мысль казалась чем-то громадным, что вдруг выскользнуло из их хватки.

— Три безголовых человека, — сказал отец Браун, — стоят вокруг этой разрытой могилы.

Бледный сыщик из Лондона раскрыл было рот, чтобы заговорить, да так и оставил его разинутым, точно деревенский олух, покуда долгий вопль ветра рвал небо; затем он поглядел на топор в своих руках, будто тот ему не принадлежал, и выронил его.

— Отче, — произнёс Фламбо тем ребяческим и тяжёлым голосом, каким пользовался очень редко, — что нам делать?

Ответ друга грянул со сдержанной стремительностью выстрела.

— Спать! — вскричал отец Браун. — Спать. Мы дошли до конца всех дорог. Знаете ли вы, что такое сон? Знаете ли вы, что всякий, кто спит, верует в Бога? Это таинство; ибо это акт веры и это пища. А нам нужно таинство, пусть даже одно лишь естественное. На нас обрушилось нечто, что обрушивается на людей очень редко; быть может, худшее, что вообще может на них обрушиться.

Разомкнутые губы Крейвена сомкнулись, чтобы произнести:

— Что вы хотите сказать?

Священник, отвечая, обратил лицо к замку:

— Мы отыскали истину; и истина не имеет смысла.

Он пошёл по тропе впереди них, шагая порывисто и безрассудно, что было ему весьма несвойственно, а когда они вновь достигли замка, он предался сну с простодушием собаки.

Несмотря на своё мистическое славословие дремоте, отец Браун поднялся раньше всех, кроме молчаливого садовника; и был обнаружен курящим большую трубку и наблюдающим за тем, как этот мастер безмолвно трудится на огороде. К рассвету качавшая всё вокруг буря разрешилась ревущими ливнями, и день наступил на редкость свежий. Садовник, казалось, даже был не прочь побеседовать, но при виде сыщиков угрюмо воткнул лопату в грядку и, обронив что-то насчёт своего завтрака, побрёл вдоль рядов капусты и заперся на кухне.

— Ценный человек, вот этот, — сказал отец Браун. — Картофель у него выходит на диво. И всё же, — прибавил он с бесстрастным милосердием, — есть у него свои недостатки; а у кого их нет? Этот вот вал он вскапывает не совсем ровно. Вот здесь, например, — и он вдруг топнул по одному месту. — Я весьма сомневаюсь насчёт вот этой картофелины.

— Отчего же? — спросил Крейвен, забавляясь причудой маленького человека.

— Оттого я сомневаюсь, — ответил тот, — что старый Гоу сам в ней сомневался. Он методично втыкал свою лопату всюду, кроме вот этого места. Здесь непременно должна быть какая-то на редкость славная картофелина.

Фламбо выдернул лопату и порывисто вонзил её в это место. Из-под пласта земли он выворотил нечто, что походило не на картофелину, а скорее на чудовищный, чрезмерно выпуклый гриб. Но оно ударилось о лопату с холодным щелчком; оно перекатилось, как шар, и осклабилось, глядя на них снизу.

— Граф Гленгайл, — печально произнёс Браун и тяжело поглядел вниз, на череп.

Затем, после недолгого раздумья, он вырвал лопату у Фламбо и, промолвив «Мы должны снова его спрятать», вдавил череп в землю. После чего он опёр своё маленькое тело и огромную голову на длинный черенок лопаты, что торчал прямо из земли, и глаза его были пусты, а лоб изборождён морщинами. — Если бы только можно было постичь, — пробормотал он, — смысл этой последней чудовищности. — И, опершись на большой черенок лопаты, он зарылся бровями в ладони, как делают в церкви.

Все уголки неба разгорались синевой и серебром; птицы щебетали в крошечных садовых деревьях; так громко, что казалось, будто говорят сами деревья. Но трое мужчин были достаточно безмолвны.

— Ну, я сдаюсь начисто, — заявил наконец Фламбо шумно. — Мой мозг и этот мир не подходят друг к другу; и на том конец. Табак, испорченные молитвенники, да ещё нутро музыкальных шкатулок — да что...

Браун вскинул свой омрачённый лоб и постучал по черенку лопаты с несвойственной ему нетерпимостью.

— Ах, полно, полно, полно, полно! — вскричал он. — Всё это ясно как день. Табак, часовой механизм и прочее я понял сегодня утром, едва открыл глаза. А с тех пор я всё выведал у старого Гоу, садовника, который вовсе не так глух и не так глуп, как прикидывается. С этими разрозненными вещицами всё в порядке. И насчёт разодранного служебника я тоже ошибался; в этом нет никакого зла. Но вот это последнее дело. Осквернять могилы и красть головы у мертвецов — вот тут-то уж наверняка кроется зло? Тут-то уж наверняка ещё есть чёрная магия? Это никак не вяжется с совсем простой историей про табак и свечи. — И, снова принявшись расхаживать, он угрюмо курил.

— Друг мой, — сказал Фламбо с мрачным юмором, — вам следует быть со мной осторожнее и помнить, что я когда-то был преступником. Великое преимущество того состояния было в том, что я всегда сам сочинял историю и разыгрывал её так быстро, как мне вздумается. Это сыщицкое дело — торчать да выжидать — уж слишком тяжко для моего французского нетерпения. Всю жизнь, к добру или к худу, я делал всё в тот же миг; я всегда дрался на дуэлях наутро; я всегда платил по счетам без промедления; я даже никогда не откладывал визита к дантисту...

Трубка отца Брауна выпала у него изо рта и разлетелась на три части о гравийную дорожку. Он стоял, вращая глазами, — вылитый портрет идиота.

— Господи, ну и репа же я! — твердил он. — Господи, ну и репа! — И затем как-то нетвёрдо начал смеяться.

— Дантист! — повторял он. — Шесть часов в духовной бездне, и всё оттого, что мне ни разу не пришёл на ум дантист! Такая простая, такая прекрасная и мирная мысль! Друзья, мы провели ночь в аду; но вот солнце взошло, птицы поют, и лучезарный образ дантиста утешает мир.

— Я вытяну из этого хоть какой-то смысл, — вскричал Фламбо, шагнув вперёд, — хотя бы мне пришлось прибегнуть к пыткам инквизиции.

Отец Браун подавил, казалось, мимолётный порыв пуститься в пляс на залитой теперь солнцем лужайке и вскричал совсем жалобно, как дитя:

— О, дайте мне немного подурачиться. Вы не знаете, как я был несчастен. А теперь я знаю, что во всём этом деле не было вовсе никакого тяжкого греха. Разве что чуточку помешательства, быть может, — а кому до этого дело?

Он ещё раз крутанулся на месте, а затем повернулся к ним с важностью.

— Это не история о преступлении, — сказал он. — Скорее это история о странной и кривой честности. Мы имеем дело, пожалуй, с единственным человеком на земле, который взял не более того, что причиталось ему по праву. Это исследование той дикой живой логики, что была религией сего рода.

— Тот старинный местный стишок про дом Гленгайлов —

Что для летних дерев зелёный сок,

То для Огилви — червонное злато́ —

— это следовало понимать не только иносказательно, но и буквально. Смысл был не только в том, что Огилви жаждали богатства; они и в самом деле в прямом смысле собирали золото — у них имелось огромное собрание украшений и утвари из этого металла. По сути, они были скрягами, чьё помешательство приняло именно такой оборот. В свете этого пройдитесь-ка по всему, что мы нашли в замке. Бриллианты — без золотых оправ; свечи — без золотых подсвечников; нюхательный табак — без золотых табакерок; грифели — без золотых карандашей; трость — без золотого набалдашника; часовой механизм — без золотых часов, вернее сказать, часиков. И, как ни безумно это звучит, поскольку нимбы и имя Господне в старинных молитвенниках были из настоящего золота, их тоже унесли.

Сад словно посветлел, трава сделалась веселее под окрепшим солнцем, покуда открывалась эта безумная истина. Фламбо закурил папиросу, слушая, как его друг продолжает.

— Их унесли, — продолжал отец Браун, — унесли, но не украли. Воры ни за что не оставили бы после себя такой загадки. Воры забрали бы золотые табакерки вместе с табаком; золотые карандаши вместе с грифелями. Мы имеем дело с человеком своеобразной совести, но, несомненно, совести. Сегодня утром я отыскал этого безумного моралиста вон там, в огороде, и выслушал всю историю целиком.

— Покойный Арчибальд Огилви был из всех, кто когда-либо родился в Гленгайле, ближе прочих к тому, чтобы зваться порядочным человеком. Но горькая его добродетель обратилась в мизантропию; он изводился тоской над бесчестием своих предков, из коего каким-то образом вывел бесчестие всех людей вообще. Пуще же всего он не доверял благотворительности и бескорыстным дарениям; и поклялся, что если сыщет хоть одного человека, который возьмёт ровно столько, сколько причитается ему по праву, то отдаст этому человеку всё золото Гленгайла. Бросив сей вызов роду людскому, он затворился, ни малейшим образом не рассчитывая получить ответ. Однажды, однако, глухой и с виду скудоумный парнишка из дальней деревни принёс ему запоздалую телеграмму; и Гленгайл в едкой своей шутливости дал ему новенький фартинг. По крайней мере, он думал, что дал именно его, но, пересчитав сдачу, обнаружил, что новый фартинг всё ещё на месте, а вот соверен пропал. Случай этот открыл перед ним обширные просторы для язвительных умозаключений. Так или иначе, мальчишка выкажет сальную алчность своей породы. Либо он исчезнет — вор, укравший монету; либо смиренно приползёт обратно с нею, добродетельный ханжа, ищущий награды. И вот среди той самой ночи лорда Гленгайла подняли с постели — ибо жил он один — и вынудили отворить дверь глухому недоумку. Недоумок принёс с собой не соверен, а ровным счётом девятнадцать шиллингов одиннадцать пенсов и три фартинга сдачи.

— И тогда неистовая точность этого поступка вспыхнула в мозгу безумного лорда, будто пламя. Он объявил себя Диогеном, что долго искал честного человека и наконец обрёл его. Он составил новое завещание, которое я видел. Он взял этого юношу, понимавшего всё буквально, в свой огромный запущенный дом и вырастил его как единственного своего слугу и — на некий странный лад — своего наследника. И что бы ни разумела эта чудная тварь, две навязчивые идеи своего господина она уразумела в совершенстве: во-первых, что буква права — это всё; и во-вторых, что ему самому надлежит получить золото Гленгайла. Вот и всё; и всё это просто. Он обобрал дом дочиста, забрав всё золото и ни крупицы того, что золотом не было, — ни щепотки табака. Он снял золотую фольгу со старинной миниатюры, вполне удовлетворённый тем, что остальное оставил нетронутым. Всё это я понял; вот только не мог взять в толк эту историю с черепом. Меня и правда тревожила эта человеческая голова, зарытая среди картофеля. Она угнетала меня — покуда Фламбо не обронил нужного слова.

— Всё уладится. Он вернёт череп в могилу, как только выковыряет золото из зуба.

И действительно, когда Фламбо в то утро перевалил через холм, он увидел, как это странное существо, справедливый скряга, копается в оскверненной могиле, — плед вокруг его горла хлестал по ветру, налетавшему с гор; а на голове чинно сидел цилиндр.