Capítulo 5 de 12

Невидимка

В прохладных синих сумерках, там, где сходились две крутые улочки Кэмден-Тауна, угловая кондитерская светилась, точно тлеющий кончик сигары. Впрочем, вернее было бы сказать — точно догорающий фейерверк, ибо свет был многоцветным и не лишённым сложности: он дробился в бесчисленных зеркалах и плясал на золочёных, ярко раскрашенных пирожных и сластях. К этому огненному стеклу прилипли носы множества уличных мальчишек, ведь шоколадки были завёрнуты в ту красную, золотую и зелёную фольгу, что порой едва ли не лучше самого шоколада; а огромный белый свадебный торт в витрине был как-то разом и недосягаем, и утешителен — словно весь Северный полюс вдруг оказался съедобным. Такие радужные соблазны, само собой, собирали окрестную детвору лет до десяти-двенадцати. Но этот угол манил и молодёжь постарше; и молодой человек, никак не моложе двадцати четырёх, тоже засмотрелся в ту же самую витрину. И его лавка притягивала огненными чарами, но объяснялась эта тяга не одним лишь шоколадом, которым, впрочем, он вовсе не пренебрегал.

Это был рослый, крепкий, рыжеволосый юноша с решительным лицом и вялыми повадками. Под мышкой он нёс плоскую серую папку с чёрно-белыми рисунками, которые с большим или меньшим успехом сбывал издателям с тех самых пор, как дядя (адмирал) лишил его наследства за социализм — из-за лекции, которую тот прочёл против этой самой экономической теории. Звали его Джон Тернбул Ангус.

Наконец войдя, он миновал кондитерскую и прошёл в заднюю комнату — нечто вроде маленького ресторанчика при пекарне, — лишь приподняв шляпу перед молодой особой, которая здесь прислуживала. Это была смуглая, изящная, живая девушка в чёрном, с ярким румянцем и очень быстрыми тёмными глазами; и, выждав обычное время, она последовала за ним во внутренний зал принять заказ.

Заказ его, очевидно, был привычным. — Мне, будьте добры, — произнёс он с расстановкой, — одну булочку за полпенни и маленькую чашку чёрного кофе. — И, прежде чем девушка успела отвернуться, добавил: — А ещё я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

Молодая хозяйка лавки вдруг вся напряглась и сказала: — Таких шуток я не позволяю.

Рыжеволосый юноша поднял на неё серые глаза, полные неожиданной серьёзности.

— Право и вправду, — сказал он, — это так же серьёзно — так же серьёзно, как булочка за полпенни. Оно дорого обходится, как булочка; за него платят. Оно неудобоваримо, как булочка. От него больно.

Смуглая девушка не сводила с него тёмных глаз, будто изучая его с почти трагической тщательностью. Под конец этого осмотра на лице её мелькнуло что-то похожее на тень улыбки, и она опустилась на стул.

— Вам не кажется, — рассеянно заметил Ангус, — что довольно жестоко есть эти булочки по полпенни? Ведь они могли бы вырасти в булочки по пенни. Когда мы поженимся, я откажусь от этих варварских забав.

Смуглая девушка поднялась со стула и подошла к окну — очевидно, в состоянии сильного, но отнюдь не враждебного раздумья. Когда же она наконец решительно обернулась, то с недоумением увидела, что молодой человек заботливо раскладывает на столе всякую всячину из витрины. Тут была и пирамидка ярких леденцов, и несколько тарелок с сэндвичами, и два графина с тем загадочным портвейном и хересом, что водятся исключительно в кондитерских. Посреди этого аккуратного натюрморта он бережно водрузил огромный, обсыпанный сахаром торт, что был главным украшением витрины.

— Что это вы, ради всего святого, делаете? — спросила она.

— Исполняю долг, дорогая моя Лора, — начал он.

— Ах, ради Бога, погодите минутку, — воскликнула она, — и перестаньте так со мной говорить. Я о том, что́ всё это значит?

— Торжественная трапеза, мисс Хоуп.

— А это что? — нетерпеливо спросила она, указывая на сахарную гору.

— Свадебный торт, миссис Ангус, — ответил он.

Девушка шагнула к этому предмету, с некоторым грохотом сняла его и водворила обратно в витрину; затем вернулась и, поставив на стол изящные локти, воззрилась на молодого человека не то чтобы неблагосклонно, но с изрядным раздражением.

— Вы не даёте мне времени подумать, — сказала она.

— Я не такой дурак, — ответил он. — В том моя христианская смиренность.

Она всё ещё смотрела на него; но за улыбкой её пряталась заметно возросшая серьёзность.

— Мистер Ангус, — сказала она твёрдо, — прежде чем этот вздор продлится ещё хоть минуту, я должна как можно короче рассказать вам кое-что о себе.

— Восхищён, — с важностью отозвался Ангус. — Раз уж на то пошло, вы и обо мне могли бы что-нибудь рассказать.

— Ах, да придержите язык и слушайте, — сказала она. — Тут нет ничего, чего бы я стыдилась, и даже ничего, о чём бы особенно сожалела. Но что бы вы сказали, если бы существовало нечто, до чего мне и дела нет, и что всё же стало моим кошмаром?

— В таком случае, — серьёзно проговорил юноша, — я предложил бы вам вернуть торт.

— Что ж, сперва вы должны выслушать всю историю, — упорствовала Лора. — Начну с того, что мой отец держал трактир под названием «Красная рыба» в Ладбери, и я прислуживала посетителям в баре.

— Я не раз недоумевал, — сказал он, — отчего в этой кондитерской есть что-то этакое, богобоязненное.

— Ладбери — сонная, поросшая травой дыра в Восточных графствах, и в «Красную рыбу» захаживали только случайные коммивояжёры, а прочие — самый жуткий народ, какой только можно вообразить, вот только вы такого и не видывали. Я про мелких, слоняющихся человечков, у которых денег ровно чтобы прожить, а дел никаких — только подпирать стены в барах да ставить на лошадей, в дурной одёжке, что была для них разве что чересчур хороша. Даже такие жалкие молодые бездельники бывали у нас нечасто; но двое из них бывали чересчур часто — и во всех смыслах чересчур. Оба жили на собственные средства, были до тошноты праздны и разодеты не по чину. И всё же мне их было немного жаль, потому что я наполовину верю, что они забивались в наш пустой маленький бар оттого, что у каждого был лёгкий изъян; из тех, над какими потешаются иные деревенские олухи. Хотя это был не то чтобы изъян; скорее странность. Один из них был на диво мал ростом, чуть ли не карлик или уж во всяком случае жокей. Впрочем, на жокея он вовсе не походил; у него была круглая чёрная голова и опрятно подстриженная чёрная бородка, блестящие, как у птицы, глаза; он позвякивал монетами в карманах; он побрякивал массивной золотой цепочкой от часов; и всякий раз являлся одетым чуть-чуть слишком по-джентльменски, чтобы им быть. Однако дураком он не был, хоть и был никчёмным бездельником; он был на редкость ловок во всяких пустячных, ни на что не годных штуках — что-то вроде фокусов на скорую руку: заставит пятнадцать спичек поджечь одна другую, точно настоящий фейерверк, или вырежет из банана или ещё чего-нибудь пляшущую куколку. Звали его Изидор Смайт; и я по сей день вижу, как он, со своим смуглым личиком, подходит к стойке и мастерит из пяти сигар скачущего кенгуру.

— Другой был молчаливее и заурядней; но отчего-то пугал меня куда больше, чем бедный маленький Смайт. Он был очень высок и худ, светловолос; нос с высокой переносицей, и его даже можно было бы назвать красивым — этакой призрачной красотой; но он ужасно косил, я в жизни не видала и не слыхала о таком косоглазии. Когда он смотрел прямо на тебя, ты и сам-то не понимал, где находишься, не то что — куда он глядит. Мне кажется, это уродство немного ожесточило беднягу; ведь если Смайт был готов где угодно показывать свои обезьяньи фокусы, то Джеймс Уэлкин (так звали косого) только и делал, что киснул в нашей задней комнатке да в одиночку бродил по плоской серой округе. И всё же, думаю, Смайт тоже был немного уязвлён своим малым ростом, хотя нёс это бойчее. Вот отчего я была и вправду сбита с толку, и напугана, и очень огорчена, когда оба они на одной и той же неделе предложили мне выйти за них замуж.

— Что ж, я сделала то, что впоследствии сочла, пожалуй, глупостью. Но всё же эти чудаки были по-своему моими друзьями; и мне было невыносимо думать, что они решат, будто я отказала им по истинной причине — оттого что они так немыслимо безобразны. И я насочиняла какой-то чепухи в другом роде, будто никогда не выйду за того, кто сам не проложил себе дорогу в жизни. Я сказала, что для меня дело принципа — не жить на деньги, попросту доставшиеся по наследству, как у них. Через два дня после того, как я наговорила всей этой благонамеренной чепухи, и начались все беды. Первое, что я услышала, — что оба они отправились искать счастья, точно в какой-нибудь дурацкой волшебной сказке.

— И вот с того дня и по сей я ни одного из них больше не видала. Но от маленького, того, что Смайт, я получила два письма, и, право же, они были довольно волнующими.

— А о другом что-нибудь слышали? — спросил Ангус.

— Нет, он ни разу не написал, — сказала девушка после короткого колебания. — В первом письме Смайт просто сообщал, что двинулся пешком в Лондон вместе с Уэлкином; но Уэлкин оказался таким ходоком, что маленький отстал и присел отдохнуть у обочины. Его подобрал бродячий балаган, и отчасти оттого, что он был почти карлик, а отчасти оттого, что и вправду был смышлёным плутишкой, он неплохо преуспел в балаганном деле, и вскоре его отправили в «Аквариум» показывать какие-то фокусы — не помню какие. Это было первое письмо. Второе оказалось куда огорошливей, и получила я его лишь на прошлой неделе.

Человек по фамилии Ангус допил кофе и посмотрел на неё кроткими, терпеливыми глазами. Уголки её губ чуть дрогнули в усмешке, когда она продолжила: — Вы, наверное, видели на всех афишах эту рекламу — «Безмолвная прислуга Смайта»? А если нет, то вы, должно быть, единственный человек, который её не видел. Ах, я и сама мало что об этом знаю, — какое-то заводное изобретение, чтобы делать всю домашнюю работу машинами. Ну, вы знаете, в таком роде: «Нажмите кнопку — дворецкий, который не пьёт». «Поверните ручку — десять горничных, что не заигрывают». Вы наверняка видели эти объявления. Так вот, что бы там ни были за машины, они гребут деньги лопатой; и всё это — для того маленького чертёнка, которого я знавала в Ладбери. Я не могу не радоваться, что бедняжка встал на ноги; но, по правде сказать, я в ужасе, что он вот-вот объявится и скажет мне, что проложил себе дорогу в жизни, — а он, конечно, проложил.

— А другой? — повторил Ангус с каким-то упрямым спокойствием.

Лора Хоуп вдруг вскочила на ноги. — Друг мой, — сказала она, — по-моему, вы колдун. Да, вы совершенно правы. Я не видала ни строчки, написанной другим; и знаю о том, что́ он и где он, не больше, чем покойник. Но боюсь я именно его. Это он стоит у меня на пути. Это он едва не свёл меня с ума. Право, думаю, он и свёл меня с ума; ибо я чувствовала его там, где его не могло быть, и слышала его голос, когда он не мог говорить.

— Что ж, милая моя, — бодро сказал молодой человек, — будь он хоть сам сатана, теперь ему конец, раз вы кому-то всё рассказали. С ума сходят в одиночку, старушка моя. Но когда же вам померещилось, что вы чувствуете и слышите нашего косого друга?

— Я слышала смех Джеймса Уэлкина так же ясно, как сейчас слышу вас, — твёрдо сказала девушка. — Рядом не было ни души, потому что я стояла как раз у лавки на углу и видела обе улицы разом. Я и позабыла, как он смеётся, хотя смех у него был не менее чуден, чем его косоглазие. Я почти год о нём не думала. Но святая правда, что несколько секунд спустя пришло первое письмо от его соперника.

— А случалось вам, чтобы призрак заговорил, или пискнул, или ещё что? — с некоторым интересом спросил Ангус.

Лора вдруг содрогнулась, а потом непоколебимым голосом сказала: — Да. Как раз когда я дочитала второе письмо от Изидора Смайта, где он сообщал о своём успехе. Как раз тогда я услышала, как Уэлкин говорит: «И всё же он тебя не получит». Это было совершенно отчётливо, будто он был в комнате. Это ужасно, я, наверное, схожу с ума.

— Будь вы и вправду безумны, — сказал молодой человек, — вы бы думали, что вы в здравом уме. Но, право, есть, по-моему, что-то немного странное в этом невидимом джентльмене. Ум хорошо, а два лучше — избавлю вас от намёков на прочие органы — и в самом деле, если бы вы позволили мне, крепкому, практическому человеку, вернуть свадебный торт из витрины...

Не успел он договорить, как с улицы донёсся какой-то стальной визг, и небольшой автомобиль, мчавшийся с дьявольской скоростью, подлетел к дверям лавки и там застыл. В тот же миг маленький человечек в блестящем цилиндре уже топтался в передней комнате.

Ангус, до сих пор из соображений душевной гигиены сохранявший весёлую непринуждённость, выдал наконец всё напряжение своей души тем, что резко шагнул из внутреннего зала навстречу пришельцу. Одного взгляда на него хватило, чтобы подтвердить свирепые догадки влюблённого. Эта франтоватая, но карликовая фигурка, с задиристо выставленным вперёд клинышком чёрной бородки, с умными беспокойными глазами и опрятными, но очень нервными пальцами, не могла принадлежать никому иному, кроме только что описанного ему человека: Изидора Смайта, что лепил кукол из банановой кожуры и спичечных коробков; Изидора Смайта, что наживал миллионы на непьющих дворецких и незаигрывающих горничных из металла. С мгновение оба, инстинктивно распознав друг в друге тот же собственнический вид, глядели один на другого с тем странным холодным великодушием, что составляет самую душу соперничества.

Мистер Смайт, однако, ни словом не обмолвился о подлинной причине их вражды, а только сказал коротко и взрывчато: — Мисс Хоуп видела ту штуку на витрине?

— На витрине? — повторил опешивший Ангус.

— Нет времени объяснять прочее, — отрывисто бросил маленький миллионер. — Тут творится какое-то шутовство, которое надо расследовать.

Он ткнул своей отполированной тростью в сторону витрины, недавно опустевшей ради свадебных приготовлений мистера Ангуса; и джентльмен этот с изумлением увидел, что вдоль стекла наклеена длинная бумажная полоса, которой уж точно не было там, когда он совсем недавно глядел сквозь витрину. Последовав за деятельным Смайтом на улицу, он обнаружил, что примерно полтора ярда почтовой бумаги были аккуратно приклеены поверх стекла снаружи, и на ней кривоватыми буквами было выведено: «Если вы выйдете за Смайта, он умрёт».

— Лора, — сказал Ангус, просунув свою большую рыжую голову в лавку, — да ты вовсе не сумасшедшая.

— Это почерк того малого, Уэлкина, — угрюмо буркнул Смайт. — Я не видел его много лет, но он вечно не даёт мне покоя. За последние две недели он пять раз подбрасывал угрожающие письма ко мне на квартиру, и я даже не могу выяснить, кто их подкладывает, не говоря уже о том, сам ли это Уэлкин. Швейцар при доме клянётся, что никаких подозрительных личностей не видел, а тут он налепил этакую панель прямо на витрину людной лавки, покуда люди в лавке...

— Именно так, — скромно вставил Ангус, — покуда люди в лавке пили чай. Что ж, сэр, могу заверить вас, что я ценю ваше здравомыслие: вы взялись за дело прямо и без обиняков. О прочем мы можем потолковать после. Этот малый ещё не мог уйти далеко, ибо, клянусь, никакой бумаги там не было, когда я в последний раз подходил к витрине минут десять-пятнадцать назад. С другой стороны, гнаться за ним поздно — мы ведь даже не знаем, в какую сторону он подался. Если вы примете мой совет, мистер Смайт, то немедля передадите это дело в руки какого-нибудь расторопного сыщика, лучше частного, чем казённого. Я знаю одного на редкость смышлёного малого, он открыл контору в пяти минутах отсюда, если ехать на вашем автомобиле. Зовут его Фламбо, и хотя молодость его была несколько бурной, теперь это человек строго честный, а голова его стоит немалых денег. Живёт он в Лакноу-Мэншенс, в Хэмпстеде.

— Вот странность, — сказал коротышка, вскинув свои чёрные брови. — Я и сам живу тут за углом, в Гималайя-Мэншенс. Быть может, вам угодно поехать со мною; я поднимусь к себе и разберу эти диковинные Уэлкиновы бумажки, покуда вы сбегаете за своим приятелем-сыщиком.

— Вы очень любезны, — вежливо ответил Ангус. — Что ж, чем скорее мы возьмёмся за дело, тем лучше.

Оба они, с этаким внезапно возникшим и своеобразным благородством, простились с дамою одинаково церемонно и оба вскочили в бойкий маленький автомобиль. Когда Смайт взялся за рычаги и они завернули за большой угол улицы, Ангус с усмешкой заметил громадную афишу «Бесшумной прислуги Смайта» с изображением огромной безголовой железной куклы, несущей кастрюлю, и подписью: «Кухарка, которая никогда не сердится».

— Я и у себя на квартире ими пользуюсь, — смеясь, сказал маленький чернобородый человечек, — отчасти ради рекламы, отчасти же ради подлинного удобства. Честное слово, безо всякого обмана, эти мои большие заводные куклы приносят вам уголь, или кларет, или расписание поездов проворнее любого живого слуги, какого я знавал, — надо только знать, на какую кнопку нажать. Но я никогда не стану отрицать, между нами говоря, что у таких слуг есть и свои недостатки.

— Вот как? — сказал Ангус. — Разве есть что-то, чего они не умеют?

— Есть, — хладнокровно ответил Смайт. — Они не могут сказать мне, кто подбрасывал эти угрожающие письма ко мне на квартиру.

Автомобиль его был мал и быстр, как он сам; и, подобно его домашней прислуге, был он его собственного изобретения. Если он и был рекламным шарлатаном, то из тех, что сами верят в свой товар. Ощущение чего-то крохотного и летящего усиливалось по мере того, как они взлетали по длинным белым изгибам дороги в угасающем, но ещё ясном свете вечера. Вскоре белые изгибы сделались круче и головокружительнее; они поднимались, как выражаются в современных вероучениях, по восходящей спирали. Ибо и в самом деле они одолевали тот уголок Лондона, что почти столь же обрывист, как Эдинбург, хотя и не столь живописен. Терраса вздымалась над террасою, и та особая башня квартир, которую они искали, вздымалась над всеми ними до почти египетской высоты, позолоченная лучами низкого заката. Перемена, когда они завернули за угол и въехали в полукруг, известный как Гималайя-Мэншенс, была внезапной, точно распахнули окно; ибо они обнаружили, что эта громада квартир восседает над Лондоном, будто над зелёным морем шифера. Напротив дома, по другую сторону усыпанного гравием полукруга, тянулась заросшая кустами ограда, походившая скорее на крутую изгородь или вал, нежели на сад, а несколько ниже пролегала полоса искусственной воды, нечто вроде канала, точно ров вокруг этой утопающей в зелени крепости. Огибая полукруг, автомобиль миновал в одном углу одинокий лоток торговца каштанами; а далеко на другом конце изгиба Ангус разглядел тускло-синего полисмена, медленно шагавшего взад-вперёд. Только эти две человеческие фигуры и виднелись в высоком пригородном безлюдье; но у него возникло безотчётное чувство, что они выражают собою безмолвную поэзию Лондона. Ему казалось, будто это герои некой повести.

Маленький автомобиль подлетел к нужному дому, как пуля, и вышвырнул своего владельца, как разрывной снаряд. Тот немедля принялся допрашивать рослого швейцара в сверкающих галунах и низенького привратника в одной рубашке, не искал ли кто-нибудь его квартиру и не проникало ли туда что-нибудь. Его заверили, что ни единый человек и ни единая вещь не проходили мимо этих стражей с той поры, как он справлялся в последний раз; после чего он и слегка ошеломлённый Ангус взмыли в лифте, точно ракета, до самого верхнего этажа.

— Зайдите на минутку, — сказал запыхавшийся Смайт. — Я хочу показать вам эти письма Уэлкина. А потом вы сбегаете за угол и приведёте своего приятеля. — Он нажал спрятанную в стене кнопку, и дверь отворилась сама собою.

Она открывалась в длинную, просторную прихожую, единственной примечательной чертою которой, вообще говоря, были ряды высоких получеловеческих механических фигур, стоявших по обе стороны, точно портновские манекены. Как портновские манекены, они были безголовы; и, как портновские манекены, имели красивую и излишнюю горбатость в плечах и выпяченную, как у голубя, грудь; но, если отбросить это, они были не более похожи на человеческую фигуру, чем всякий торговый автомат на вокзале, достигающий человеческого роста. Вместо рук у них были два больших крюка для переноски подносов; и раскрашены они были в гороховый цвет, или в киноварь, или в чёрный — для удобства различения; во всём же прочем это были всего лишь автоматы, на которые никто и не взглянул бы дважды. По крайней мере, на сей раз никто и не взглянул. Ибо между двумя рядами этих домашних болванов лежало нечто более занимательное, нежели большинство механизмов на свете. Это был белый, изодранный клочок бумаги, исписанный красными чернилами; и проворный изобретатель схватил его почти в тот же миг, как распахнулась дверь. Он молча протянул его Ангусу. Красные чернила на нём и в самом деле ещё не высохли, а гласила записка следующее: «Если вы были у неё сегодня, я убью вас».

Наступило недолгое молчание, а затем Айсидор Смайт тихо произнёс:

— Не желаете ли немного виски? Я, признаться, чувствую, что мне бы оно не помешало.

— Благодарю; мне бы желалось немного Фламбо, — мрачно ответил Ангус. — Дело это, сдаётся мне, оборачивается довольно скверно. Иду за ним сию же минуту.

— Идёте — и правильно делаете, — с восхитительной бодростью отозвался тот. — Приведите его сюда как можно скорее.

Но, затворяя за собою входную дверь, Ангус увидел, как Смайт нажал кнопку, и одна из заводных фигур соскользнула со своего места и заскользила по желобку в полу, неся поднос с сифоном и графином. И впрямь было что-то чуточку жуткое в том, чтобы оставлять маленького человечка одного среди этих мёртвых слуг, оживавших, едва закрывалась дверь.

Шестью ступенями ниже площадки Смайта человек в одной рубашке возился с ведром. Ангус остановился, дабы вырвать у него обещание, подкреплённое посулом будущей мзды, что тот останется на месте до его возвращения с сыщиком и будет вести счёт всякому чужаку, поднимающемуся по этой лестнице. Стремительно сбежав в вестибюль, он затем возложил такие же обязанности бдительности на швейцара у парадной двери, от которого узнал упрощающее дело обстоятельство: чёрного хода тут не было. Не удовольствовавшись этим, он изловил разгуливавшего полисмена и уговорил его встать напротив входа и следить за ним; и, наконец, задержался на мгновение ради каштанов на пенни и вопроса о том, надолго ли торговец намерен остаться в этих краях.

Продавец каштанов, поднимая воротник пальто, сказал ему, что, верно, скоро тронется в путь, ибо думает, что пойдёт снег. И вправду, вечер становился серым и студёным, но Ангус со всем своим красноречием принялся пригвождать торговца каштанами к его посту.

— Грейтесь собственными каштанами, — горячо сказал он. — Съешьте весь свой запас; я вам это возмещу. Дам вам соверен, если вы дождётесь тут моего возвращения, а после скажете мне, входил ли в тот дом, где стоит швейцар, хоть один мужчина, женщина или дитя.

Затем он бодро зашагал прочь, бросив последний взгляд на осаждённую башню.

— Как бы то ни было, я замкнул кольцо вокруг той комнаты, — сказал он себе. — Не могут же все четверо оказаться сообщниками мистера Уэлкина.

Лакноу-Мэншенс располагались, так сказать, на нижней ступени того холма из домов, вершиною которого можно было бы назвать Гималайя-Мэншенс. Полуофициальная квартира мистера Фламбо была на первом этаже и всяким образом являла разительный контраст с американской механикой и холодной, гостиничной роскошью квартиры Бесшумной прислуги. Фламбо, приятель Ангуса, принял его в отделанном в стиле рококо художественном логове позади своей конторы, украшениями коего служили сабли, аркебузы, восточные редкости, фляги итальянского вина, дикарские котелки, пушистая персидская кошка и маленький, запылённого вида католический священник, который смотрелся тут особенно неуместно.

— Это мой друг, отец Браун, — сказал Фламбо. — Я давно хотел вас познакомить. Славная нынче погода; для южан вроде меня, правда, холодновато.

— Да, думаю, распогодится, — сказал Ангус, усаживаясь на восточную оттоманку в лиловую полоску.

— Нет, — тихо возразил священник, — пошёл снег.

И в самом деле, пока он говорил, первые редкие хлопья, предсказанные торговцем каштанами, поплыли за темнеющим оконным стеклом.

— Что ж, — тяжело произнёс Ангус. — Боюсь, я пришёл по делу, и притом по делу довольно тревожному. Дело в том, Фламбо, что в двух шагах от твоего дома живёт малый, которому позарез нужна твоя помощь; его вечно преследует и запугивает невидимый враг — негодяй, которого никто даже в глаза не видел. — И покуда Ангус излагал всю повесть о Смайте и Уэлкине, начав с рассказа Лоры и продолжив своим собственным — сверхъестественный смех на углу двух пустых улиц, странные отчётливые слова, произнесённые в пустой комнате, — Фламбо всё живее и живее проникался тревогою, а маленький священник словно бы оставался за бортом, точно предмет обстановки. Когда же дело дошло до нацарапанной почтовой бумаги, наклеенной на витрину, Фламбо поднялся, будто заполнив всю комнату своими громадными плечами.

— С твоего позволения, — сказал он, — думаю, остальное ты доскажешь мне по пути к дому этого человека, самой короткой дорогою. Мне отчего-то сдаётся, что времени терять нельзя.

— С превеликим удовольствием, — сказал Ангус, тоже вставая, — хотя пока что он в полной безопасности, ибо я приставил четверых сторожить единственный лаз в его нору.

Они вышли на улицу, и маленький священник засеменил следом с покорностью небольшой собачонки. Он лишь заметил, весело, будто поддерживая беседу:

— Как быстро снег ложится плотным слоем.

Пока они пробирались по крутым переулкам, уже припорошённым серебром, Ангус закончил свой рассказ; и к тому времени, как они достигли полукруга с высящимися квартирами, у него нашёлся досуг обратить внимание на четверых часовых. Продавец каштанов, и до, и после получения соверена, упорно клялся, что глаз не спускал с двери и не видел, чтобы туда входил хоть один посетитель. Полисмен был ещё решительнее. Он сказал, что повидал жуликов всех мастей, и в цилиндрах, и в лохмотьях; он не так зелен, чтобы ждать, будто подозрительные личности непременно выглядят подозрительно; он высматривал всякого, и, помилуй его Бог, не было никого. А когда все трое собрались вокруг раззолоченного швейцара, всё так же стоявшего, улыбаясь, враскорячку у крыльца, приговор оказался ещё более окончательным.

— Я вправе спросить любого человека, будь то герцог или мусорщик, что ему надобно в этих квартирах, — сказал добродушный, обшитый золотыми галунами великан, — и я поклянусь, что спрашивать было некого с той поры, как этот джентльмен уехал.

Незаметный отец Браун, который держался позади, скромно разглядывая мостовую, тут отважился кротко вставить:

— Стало быть, никто не поднимался и не спускался по лестнице с той поры, как пошёл снег? Он ведь начался, пока мы все были у Фламбо.

— Никто сюда не входил, сэр, за это я вам ручаюсь, — сказал страж с сияющей властностью.

— Тогда любопытно, что же это такое? — сказал священник и уставился в землю с бессмысленным выражением, точно рыба.

Остальные тоже опустили глаза; и Фламбо издал яростное восклицание и сделал французский жест. Ибо несомненною правдою было то, что посреди входа, охраняемого человеком в золотых галунах, прямо между надменно расставленными ногами этого колосса, тянулась вереница серых следов, отпечатанных на белом снегу.

— Боже! — невольно вскричал Ангус. — Человек-невидимка!

Не сказав больше ни слова, он повернулся и ринулся вверх по лестнице, а Фламбо последовал за ним; отец же Браун так и остался стоять, оглядываясь по сторонам на заснеженной улице, словно утратил всякий интерес к собственному вопросу.

Фламбо явно был в настроении высадить дверь своими могучими плечами; но шотландец, руководимый большим здравым смыслом, если и меньшим чутьём, пошарил по косяку двери, покуда не отыскал невидимую кнопку; и дверь медленно распахнулась.

Взору их предстала всё та же тесно заставленная комната; прихожая стала темнее, хотя кое-где её ещё пронзали последние багряные копья заката, а одна-две безголовые машины были сдвинуты со своих мест для той или иной надобности и теперь стояли там и сям в этом полумраке. Зелень и багрянец их одеяний потонули в сумерках, а сходство их с человеческими фигурами лишь усилилось от самой их бесформенности. Но посреди них всех, ровно на том месте, где лежал листок с красными чернилами, теперь лежало нечто, похожее на красные чернила, пролитые из склянки. Только это были не чернила.

С чисто французским сочетанием рассудительности и порыва Фламбо коротко бросил: «Убийство!» — и, ворвавшись в квартиру, за пять минут обшарил в ней каждый угол и каждый шкаф. Но если он и рассчитывал найти труп, то не нашёл его. Изидора Смайта не было ни живого, ни мёртвого. После самых отчаянных поисков оба мужчины сошлись в передней прихожей — с мокрыми от пота лицами и вытаращенными глазами. — Друг мой, — проговорил Фламбо, от волнения переходя на французский, — ваш убийца не только невидим сам, но и делает невидимым убитого.

Ангус обвёл взглядом сумрачную комнату, полную манекенов, и в каком-то кельтском уголке его шотландской души шевельнулась дрожь. Одна из кукол в человеческий рост стояла прямо над кровавым пятном, словно призванная убитым за миг до его падения. Один из горбатых крюков, служивших этой твари руками, был чуть приподнят, и Ангусу вдруг явилась чудовищная мысль: будто несчастного Смайта сразило его же собственное железное дитя. Материя взбунтовалась, и эти машины умертвили своего господина. Но даже если так — что они с ним сделали?

— Съели его? — прошептал кошмар ему на ухо; и на мгновение его затошнило от мысли о растерзанных человеческих останках, поглощённых и раздробленных всем этим безголовым механизмом.

Он вернул себе душевное здравие решительным усилием и сказал Фламбо: — Что ж, вот оно как. Бедняга испарился, точно облако, и оставил на полу красный след. Эта история — не из нашего мира.

— Есть лишь одно, что можно сделать, — сказал Фламбо, — из нашего это мира или из иного. Мне нужно спуститься и поговорить с моим другом.

Они сошли вниз, миновав человека с ведром, который снова побожился, что не пропускал никакого чужака, спустились к швейцару и к топтавшемуся продавцу каштанов, и оба непреклонно подтвердили собственную бдительность. Но когда Ангус огляделся в поисках четвёртого свидетельства, он его не обнаружил и не без тревоги воскликнул: — А где полицейский?

— Прошу прощения, — сказал отец Браун, — это моя вина. Я только что послал его вниз по улице разузнать кое о чём — о том, что показалось мне достойным разузнавания.

— Ну так он нам нужен обратно, и поскорее, — резко отозвался Ангус, — потому что беднягу наверху не только убили, но и стёрли с лица земли.

— Как? — спросил священник.

— Отче, — произнёс Фламбо после паузы, — клянусь душой, это дело больше по вашей части, чем по моей. Ни друг, ни враг не входил в дом, а Смайт исчез, словно похищенный феями. Если это не сверхъестественное, то я...

Пока он говорил, всех их остановило необычайное зрелище: рослый полицейский в синем мундире выбежал из-за угла полукруглой улицы. Он бежал. И направился прямо к Брауну.

— Вы были правы, сэр, — задыхаясь, выговорил он, — тело бедного мистера Смайта только что нашли в канале внизу.

Ангус в отчаянии схватился за голову. — Он что, сбежал вниз и утопился? — спросил он.

— Он ни разу не спускался, готов присягнуть, — сказал констебль, — и не утонул он вовсе, ибо умер от глубокого удара в самое сердце.

— И всё же вы не видели, чтобы кто-нибудь входил? — произнёс Фламбо серьёзным голосом.

— Пройдёмся-ка немного по улице, — сказал священник.

Дойдя до другого конца полукруга, он вдруг заметил: — Как глупо с моей стороны! Я забыл спросить у полицейского одну вещь. Любопытно, нашли ли они светло-коричневый мешок.

— Почему именно светло-коричневый мешок? — изумлённо спросил Ангус.

— Потому что, будь мешок какого-нибудь иного цвета, всё дело пришлось бы начинать заново, — ответил отец Браун, — но если мешок был светло-коричневый, что ж, тогда дело закончено.

— Рад это слышать, — сказал Ангус с искренней иронией. — Что до меня, так оно ещё и не начиналось.

— Вы должны рассказать нам всё, — сказал Фламбо со странной тяжеловесной простотой, точно ребёнок.

Сами того не замечая, они шагали всё быстрее вниз по длинному изгибу дороги на другой стороне высокого полукруга, и отец Браун бодро вёл их вперёд, храня, впрочем, молчание. Наконец он проговорил с почти трогательной неуверенностью: — Что ж, боюсь, вам это покажется ужасно скучным. Мы всегда начинаем с отвлечённого конца вещей, а иначе эту историю и не начнёшь.

— Замечали ли вы когда-нибудь вот что: люди никогда не отвечают на то, что вы говорите? Они отвечают на то, что вы имеете в виду, — или на то, что, по их мнению, вы имеете в виду. Положим, одна дама в загородном доме спрашивает другую: «У вас кто-нибудь гостит?» — и та не отвечает: «Да; дворецкий, три лакея, горничная и так далее», — хотя горничная, быть может, в это самое время в комнате, а дворецкий стоит за её креслом. Она говорит: «У нас никто не гостит», разумея — никого из тех, о ком вы спрашиваете. Но предположим, доктор, расследующий эпидемию, спросит: «Кто живёт в доме?» — тогда дама вспомнит и дворецкого, и горничную, и всех прочих. Всякий язык устроен так; вы никогда не получите буквального ответа на вопрос, даже когда получаете ответ правдивый. Когда эти четверо вполне честных людей сказали, что в дом никто не входил, они вовсе не имели в виду, что никто в него не входил. Они имели в виду, что не входил никто, в ком они могли бы заподозрить того самого человека. Человек всё-таки вошёл в дом и вышел из него, но они его попросту не заметили.

— Человек-невидимка? — спросил Ангус, приподняв рыжие брови. — Человек, невидимый для сознания, — сказал отец Браун.

Минуту-другую спустя он продолжил всё тем же непритязательным голосом, точно человек, нащупывающий дорогу мыслью. — Разумеется, о таком человеке невозможно подумать, покуда не подумаешь о нём. В этом-то и вся его хитрость. Но я додумался до него через две-три мелочи в рассказе мистера Ангуса. Прежде всего — то, что этот Уэлкин совершал долгие прогулки. Затем — целая куча гуммированной бумаги на подоконнике. И, наконец, самое главное — те две вещи, что сказала молодая леди, вещи, которые не могли быть правдой. Не сердитесь, — торопливо прибавил он, заметив внезапное движение головы шотландца, — она-то думала, что это правда. Человек не может быть совершенно один на улице за секунду до того, как получит письмо. Он не может быть совершенно один на улице и в тот миг, когда принимается читать только что полученное письмо. Кто-то должен быть совсем близко от неё; и этот кто-то должен быть невидим для сознания.

— Почему кто-то непременно должен быть рядом с ней? — спросил Ангус.

— Потому, — сказал отец Браун, — что, за исключением почтовых голубей, кто-то же должен был принести ей письмо.

— Вы что же, всерьёз утверждаете, — с жаром спросил Фламбо, — что Уэлкин носил письма своего соперника его же возлюбленной?

— Да, — ответил священник. — Уэлкин носил письма своего соперника его возлюбленной. Понимаете, ему поневоле приходилось.

— О, я больше этого не вынесу, — взорвался Фламбо. — Кто этот малый? Каков он с виду? Как обыкновенно одевается человек, невидимый для сознания?

— Он одет весьма нарядно — в красное, синее и золотое, — незамедлительно и точно ответил священник, — и в этом ярком, даже броском наряде он вошёл в Хаймилайские Палаты на глазах у восьми человек; он хладнокровно убил Смайта и снова спустился на улицу, унося мёртвое тело на руках...

— Преподобный сэр, — вскричал Ангус, останавливаясь, — кто из нас сошёл с ума — вы или я?

— Вы не сошли с ума, — сказал Браун, — вы лишь чуточку ненаблюдательны. Вот, например, такого человека, как этот, вы не приметили.

Он сделал три быстрых шага вперёд и положил руку на плечо самому обыкновенному прохожему-почтальону, который под сенью деревьев торопливо прошмыгнул мимо них незамеченным.

— Почтальонов почему-то никто никогда не замечает, — задумчиво проговорил он, — а меж тем и у них есть страсти, как у прочих людей, да ещё и большие сумки, куда совсем нетрудно упрятать небольшой труп.

Почтальон, вместо того чтобы естественным образом обернуться, пригнулся и повалился на садовую ограду. Это был худощавый человек со светлой бородкой, наружности самой заурядной, но, когда он через плечо оглянул их встревоженным лицом, всех троих пригвоздил почти дьявольский косой взгляд.

Фламбо вернулся к своим саблям, багровым коврам и персидской кошке — у него было много неотложных дел. Джон Тёрнбулл Ангус вернулся к даме из лавки, с которой этот легкомысленный молодой человек ухитряется чувствовать себя на редкость уютно. А отец Браун ещё много часов бродил под звёздами по этим заснеженным холмам вместе с убийцей, и о чём они говорили друг с другом — не узнает никто и никогда.