Capítulo 8 de 12

Грехи принца Сарадина

Когда Фламбо взял в своей вестминстерской конторе месячный отпуск, он провёл его в маленькой парусной лодке — настолько маленькой, что большую часть времени она служила ему как гребная. Провёл он его, к тому же, в малых реках восточных графств, реках столь узких, что лодка казалась волшебной, плывущей по суше сквозь луга и хлебные поля. Судёнышко было в самый раз для двоих; места хватало лишь на самое необходимое, и Фламбо нагрузил его тем, что его особая философия почитала за необходимое. Всё сводилось, по-видимому, к четырём предметам первой нужды: банкам консервированного лосося — на случай, если захочется есть; заряженным револьверам — на случай, если захочется драться; бутылке коньяка — надо полагать, на случай, если он лишится чувств; и священнику — надо полагать, на случай, если он умрёт. С этим лёгким багажом он пробирался по мелким норфолкским речкам, намереваясь в конце концов добраться до Норфолкских озёр, а покамест наслаждаясь нависающими садами и лугами, отражёнными в воде усадьбами и деревнями, задерживаясь порыбачить в затонах и заводях и в некотором смысле держась поближе к берегу.

Как истинный философ, Фламбо не имел в своём отпуске никакой цели; но, как истинный философ, он имел оправдание. У него было нечто вроде полунамерения, которое он принимал ровно настолько всерьёз, что успех его увенчал бы отпуск, но ровно настолько легко, что неудача его не испортила бы. Много лет назад, когда он был королём воров и самой знаменитой фигурой в Париже, он не раз получал сумасбродные послания — одобрительные, обличающие, а порой и любовные; но одно из них почему-то засело у него в памяти. Это была всего лишь визитная карточка в конверте с английским штемпелем. На обороте карточки было написано по-французски зелёными чернилами: «Если вы когда-нибудь отойдёте от дел и станете почтенным человеком, приезжайте ко мне. Я хочу с вами познакомиться, ибо я перезнакомился со всеми прочими великими людьми моего времени. Тот ваш трюк, когда вы заставили одного сыщика арестовать другого, был самой блистательной сценой во французской истории». На лицевой стороне карточки было по всем правилам выгравировано: «Принц Сарадин, Тростниковый дом, Тростниковый остров, Норфолк».

Тогда он не слишком озаботился этим принцем, разузнав лишь, что тот был блестящей и модной фигурой на юге Италии. В молодости, говорили, он бежал с замужней дамой высокого звания; в его светском кругу подобная выходка едва ли могла удивить, но она застряла в людской памяти из-за добавочной трагедии: предполагаемого самоубийства оскорблённого мужа, который, по всей видимости, бросился со скалы где-то на Сицилии. После этого принц некоторое время жил в Вене, но последние годы, казалось, провёл в непрестанных и беспокойных странствиях. Однако когда Фламбо, подобно самому принцу, оставил европейскую славу и осел в Англии, ему пришло в голову, что он мог бы нанести нежданный визит этому знатному изгнаннику на Норфолкских озёрах. Сумеет ли он отыскать это место, он не имел ни малейшего понятия; да и в самом деле оно было достаточно маленьким и забытым. Но, как вышло, он нашёл его куда скорее, чем ожидал.

Однажды ночью они пришвартовали свою лодку под берегом, укрытым высокими травами и низкорослыми, подстриженными деревьями. Сон, после тяжёлой гребли, сморил их рано, и по соответственной же случайности они проснулись прежде, чем рассвело. Точнее сказать, они проснулись прежде, чем настал день; ибо большая лимонная луна только что закатывалась в лес высоких трав над их головами, а небо было яркого фиолетово-синего цвета — ночного, но светлого. Оба разом припомнили детство, ту эльфийскую и полную приключений пору, когда высокий бурьян смыкается над нами, точно лес. Вставая вот так на фоне большой низкой луны, маргаритки и вправду казались гигантскими маргаритками, одуванчики — гигантскими одуванчиками. Это чем-то напомнило им бордюр на детских обоях. Понижения речного русла хватало, чтобы опустить их под корни всех кустов и цветов и заставить смотреть на траву снизу вверх. — Ей-богу, — сказал Фламбо, — точно попали в волшебную страну.

Отец Браун резко выпрямился в лодке и перекрестился. Движение было столь внезапным, что друг спросил его, с лёгким недоумением уставившись на него, в чём дело.

— Те, кто сочинял средневековые баллады, — ответил священник, — знали о феях больше, чем ты. В волшебной стране случаются не только приятные вещи.

— Вздор! — сказал Фламбо. — Под такой невинной луной ничего, кроме приятного, случиться не может. Я за то, чтобы плыть дальше и посмотреть, что из этого выйдет. Мы можем умереть и сгнить, прежде чем снова увидим такую луну и такое настроение.

— Хорошо, — сказал отец Браун. — Я вовсе не говорил, что входить в волшебную страну всегда дурно. Я лишь сказал, что это всегда опасно.

Они медленно поднимались вверх по светлеющей реке; пылающий фиолет неба и бледное золото луны делались всё бледнее и бледнее и растворялись в том необъятном бесцветном мироздании, что предшествует краскам зари. Когда первые слабые полосы красного, золотого и серого рассекли горизонт из конца в конец, их разорвала чёрная громада города или деревни, приютившейся на реке прямо перед ними. Уже стояли лёгкие сумерки, в которых видно было всё, когда они подошли под нависающие крыши и мосты этого прибрежного селеньица. Дома, с их длинными, низкими, покатыми крышами, словно спускались к реке напиться, точно огромный серо-красный скот. Ширящийся и белеющий рассвет уже перешёл в рабочий дневной свет, прежде чем они увидели хоть одно живое существо на пристанях и мостах этого безмолвного городка. Наконец они заметили весьма благодушного и преуспевающего человека в одной рубашке, с лицом круглым, как недавно закатившаяся луна, и лучами рыжих бакенбард вокруг нижней его дуги, который облокотился на столб над вялым течением. По необъяснимому побуждению Фламбо во весь рост поднялся в качавшейся лодке и крикнул этому человеку, спрашивая, знает ли он Тростниковый остров или Тростниковый дом. Улыбка преуспевающего человека сделалась чуть шире, и он попросту указал вверх по реке, в сторону её ближайшей излучины. Фламбо двинулся вперёд, не проронив больше ни слова.

Лодка обогнула немало таких травянистых поворотов и прошла немало таких камышовых и безмолвных плёсов; но прежде, чем поиски успели наскучить, они обогнули особенно крутой угол и вошли в тишину чего-то вроде заводи или озерца, вид которого невольно их остановил. Ибо посреди этого более широкого водного пространства, со всех сторон окаймлённого тростником, лежал длинный низкий островок, вдоль которого тянулся длинный низкий дом, или бунгало, выстроенный из бамбука или какого-то жёсткого тропического тростника. Вертикальные бамбуковые прутья, образовывавшие стены, были бледно-жёлтыми, наклонные прутья кровли — более тёмного, красновато-бурого оттенка; в остальном же длинный дом являл собою сплошное повторение и однообразие. Ранний утренний ветерок шелестел тростником вокруг острова и пел в странном ребристом доме, как в исполинской свирели.

— Клянусь святым Георгием! — воскликнул Фламбо. — Вот оно, это место, в конце концов! Вот Тростниковый остров, если он вообще где-то есть. Вот Тростниковый дом, если он где-нибудь существует. Сдаётся мне, тот толстяк с бакенбардами был феей.

— Возможно, — беспристрастно заметил отец Браун. — Если и так, то феей недоброй.

Но не успел он договорить, как порывистый Фламбо уже вогнал лодку в шуршащий тростник, и они очутились на длинном причудливом островке, рядом со странным и безмолвным домом.

Дом стоял, так сказать, спиною к реке и к единственной пристани; главный вход был с другой стороны и смотрел вдоль длинного островного сада. Посетители потому подошли к нему по узкой тропинке, огибавшей почти три стороны дома у самых низких карнизов. Сквозь три разных окна с трёх разных сторон они заглянули в одну и ту же длинную, хорошо освещённую комнату, обшитую светлым деревом, со множеством зеркал, накрытую как для изысканного завтрака. Парадную дверь, когда они наконец обошли к ней, обрамляли два бирюзово-синих цветочных горшка. Открыл её дворецкий довольно унылого разбора — длинный, тощий, седой и вялый, — который пробормотал, что принца Сарадина сейчас нет дома, но его ожидают с часу на час; дом держат в готовности для него и его гостей. Предъявление карточки с зелёной чернильной надписью пробудило искру жизни на пергаментном лице удручённого слуги, и с некоторой дрожащей учтивостью он предложил чужестранцам остаться. — Его высочество может прибыть в любую минуту, — сказал он, — и был бы огорчён, разминувшись с приглашённым им джентльменом. Нам велено всегда держать наготове холодную закуску для него и его друзей, и я уверен, что он пожелал бы, чтобы её вам предложили.

Подстёгнутый любопытством к этому маленькому приключению, Фламбо любезно согласился и последовал за стариком, который церемонно провёл его в длинную, обшитую светлым деревом комнату. В ней не было ничего особо примечательного, кроме довольно необычного чередования множества длинных низких окон с множеством длинных низких зеркальных прямоугольников, что придавало помещению странный вид лёгкости и невещественности. Казалось, будто завтракаешь под открытым небом. В углах висели одна-две картины спокойного свойства: одна — большая серая фотография совсем юного человека в мундире, другая — набросок красным мелом двух длинноволосых мальчиков. На вопрос Фламбо, не принц ли этот военный, дворецкий коротко ответил отрицательно; это, сказал он, младший брат принца, капитан Стивен Сарадин. И на этом старик словно вдруг иссяк и потерял всякую охоту к беседе.

После того как завтрак завершился превосходным кофе и ликёрами, гостям показали сад, библиотеку и экономку — смуглую, красивую даму, не лишённую величавости и весьма похожую на некую подземную Мадонну. Оказалось, что она и дворецкий — единственные, кто уцелел из первоначальной заграничной прислуги принца; прочие слуги в доме были новые, набранные экономкой в Норфолке. Эта дама носила имя миссис Энтони, но говорила с лёгким итальянским акцентом, и Фламбо не сомневался, что Энтони — норфолкский вариант какого-то более латинского имени. Мистер Пол, дворецкий, тоже имел слегка иностранный вид, но по языку и выучке был англичанином, как это часто бывает с самыми вышколенными лакеями космополитической знати.

При всей своей миловидности и своеобразии, место было проникнуто какой-то странной, светящейся грустью. Часы тянулись здесь, точно дни. Длинные, изобилующие окнами комнаты были полны дневного света, но света словно мёртвого. И сквозь все прочие случайные шумы — звук разговора, звон бокалов, шаги проходящих слуг — со всех сторон дома доносился унылый шум реки.

— Мы свернули не туда и попали не в то место, — сказал отец Браун, глядя в окно на серо-зелёную осоку и серебристый разлив. — Ну да ничего; порой можно сделать доброе дело, оказавшись нужным человеком не в том месте.

Отец Браун, хотя обыкновенно и молчаливый, был на удивление отзывчивым человечком, и за эти немногие, но нескончаемые часы он бессознательно проник в тайны Тростникового дома глубже, чем его друг-профессионал. Он обладал даром дружелюбного молчания, столь необходимого для доверительных бесед; и, не проронив почти ни слова, он, вероятно, выведал у своих новых знакомых всё, что они так или иначе рассказали бы. Дворецкий и вправду был от природы неразговорчив. Он выказывал угрюмую и почти животную привязанность к своему господину, с которым, по его словам, обошлись очень дурно. Главным виновником, по-видимому, был брат его высочества, одно имя которого удлиняло старику его лошадиные скулы и кривило его попугайский нос в презрительной усмешке. Капитан Стивен был, судя по всему, никчёмным малым и вытянул из своего великодушного брата сотни и тысячи; вынудил его бежать от светской жизни и тихо поселиться в этом убежище. Больше Пол, дворецкий, ничего не сказал, а Пол явно был лицом пристрастным.

Итальянка-экономка была несколько разговорчивее, будучи, как чудилось Брауну, несколько менее довольной. Тон её, когда речь заходила о господине, отдавал лёгкой едкостью, хотя и не без некоторого благоговения. Фламбо со своим другом стояли в комнате с зеркалами, разглядывая красный набросок двух мальчиков, когда экономка стремительно вошла по какому-то домашнему делу. Особенность этого сверкающего, обшитого зеркалами помещения состояла в том, что всякий входящий отражался разом в четырёх или пяти зеркалах; и отец Браун, не оборачиваясь, оборвал на середине фразу с критикой семейства. Но Фламбо, приблизившийся лицом к самой картине, уже громко говорил: — Братья Сарадины, полагаю. Оба на вид достаточно безобидны. Трудно сказать, который из них добрый брат, а который дурной. — Затем, осознав присутствие дамы, он перевёл разговор на какой-то пустяк и вышел прогуляться в сад. Но отец Браун всё так же пристально смотрел на набросок красным карандашом; а миссис Энтони всё так же пристально смотрела на отца Брауна.

У неё были большие трагические карие глаза, а оливковое лицо темно пылало каким-то странным и мучительным изумлением — как у человека, сомневающегося в личности или намерениях незнакомца. То ли сутана и вера маленького священника задели какие-то южные воспоминания об исповеди, то ли ей вообразилось, будто он знает больше, чем на деле, но она сказала ему вполголоса, как сообщнику по заговору: — В одном ваш друг прав. Он говорит, что трудно было бы отличить доброго брата от дурного. О, трудно, ох как трудно было бы отыскать доброго.

— Я вас не понимаю, — сказал отец Браун и уже собрался отойти.

Женщина шагнула ближе к нему, с грозно нахмуренными бровями и каким-то диким наклоном, точно бык, опускающий рога.

— Доброго тут нет, — прошипела она. — Скверно было со стороны капитана брать все эти деньги, но, думается мне, немного было доброты и в том, что принц их давал. Не один только капитан кое в чём повинен.

Свет забрезжил на отвёрнутом лице священника, и губы его беззвучно сложили слово «шантаж». Едва он это произнёс, как женщина резко обернулась через плечо побелевшим лицом и чуть не упала. Дверь беззвучно отворилась, и бледный Пол призраком встал в дверном проёме. По причудливой игре отражающих стен казалось, будто пять Полов вошли одновременно через пять дверей.

— Его высочество, — сказал он, — только что прибыл.

В тот же миг за первым окном скользнула фигура человека, пересёкшая залитое солнцем стекло, точно освещённая сцена. Мгновение спустя она прошла за вторым окном, и многочисленные зеркала переписали в череде рамок тот же орлиный профиль и марширующую поступь. Он был прям и насторожен, но волосы его были белы, а лицо отливало странной жёлтой слоновой костью. У него был короткий, изогнутый римский нос, какой обыкновенно сопутствует длинным впалым щекам и подбородку, но эти черты отчасти скрывали усы и эспаньолка. Усы были куда темнее бородки, что придавало ему слегка театральный вид, и одет он был под стать той же щеголеватой роли: белый цилиндр, орхидея в петлице, жёлтый жилет и жёлтые перчатки, которыми он на ходу помахивал и поигрывал. Когда он обогнул дом и подошёл к парадной двери, они услышали, как чопорный Пол открыл её, и услышали, как вновь прибывший весело произнёс: — Ну вот, как видите, я приехал. — Чопорный мистер Пол поклонился и ответил в своей неслышной манере; несколько минут разговор их разобрать было нельзя. Затем дворецкий сказал: — Всё в вашем распоряжении, — и принц Сарадин, помахивая перчатками, весело вошёл в комнату поприветствовать их. Они вновь узрели ту призрачную сцену — пять принцев входят в комнату через пять дверей.

Принц положил белый цилиндр и жёлтые перчатки на стол и радушно протянул руку.

— Рад видеть вас здесь, мистер Фламбо, — сказал он. — Мне вы отлично известны по репутации, если это не бестактное замечание.

— Ничуть, — со смехом ответил Фламбо. — Я не обидчив. Мало какие репутации нажиты незапятнанной добродетелью.

Принц метнул на него острый взгляд, проверяя, нет ли в ответе личной подоплёки; затем тоже рассмеялся и предложил стулья всем, в том числе и себе.

— Славное здесь местечко, я думаю, — сказал он с отстранённым видом. — Заняться, боюсь, особенно нечем; но рыбалка и вправду хороша.

Священник, глядевший на него серьёзным взглядом младенца, был томим какой-то мыслью, ускользавшей от определения. Он смотрел на седые, тщательно завитые волосы, жёлто-белое лицо и тонкую, несколько франтоватую фигуру. В этом не было ничего неестественного, разве что оттенок нарочитости, prononcé, точно наряд персонажа за рампой. Безымянный интерес крылся в чём-то ином, в самом строении лица; Браун мучился смутным воспоминанием, будто уже где-то его видел. Человек этот походил на какого-то старого его знакомого, вырядившегося ради маскарада. Затем он вдруг вспомнил про зеркала и списал своё наваждение на некий психологический эффект от этого умножения человеческих масок.

Принц Сарадин распределял своё светское внимание между гостями с большим весельем и тактом. Обнаружив в сыщике страсть к спорту и желание с толком провести отпуск, он проводил Фламбо с его лодкой к лучшему рыбному месту на реке, а через двадцать минут уже вернулся в своём каноэ, чтобы присоединиться к отцу Брауну в библиотеке и с равной учтивостью погрузиться в более философские удовольствия священника. Он, казалось, немало знал и о рыбной ловле, и о книгах, хотя из последних отнюдь не о самых назидательных; он говорил на пяти или шести языках, впрочем, главным образом на жаргоне каждого из них. Он явно пожил в самых разных городах и самых пёстрых обществах, ибо некоторые из его наивесёлых историй были про игорные притоны и опиумные курильни, про австралийских бушрейнджеров и итальянских разбойников. Отец Браун знал, что некогда прославленный Сарадин провёл последние несколько лет в почти непрестанных странствиях, но не догадывался, что странствия эти были столь предосудительны и столь занятны.

И впрямь, при всём достоинстве человека светского, принц Сарадин источал для столь чутких наблюдателей, как священник, некую атмосферу беспокойства и даже ненадёжности. Лицо его было утончённым, но глаз — диким; за ним водились мелкие нервные привычки, точно у человека, потрёпанного вином или наркотиками, и он ни фактически, ни на словах не держал в руках руля домашних дел. Всё это было оставлено на двух старых слуг, в особенности на дворецкого, который явно был центральной опорой дома. Мистер Пол, по правде говоря, был не столько дворецким, сколько чем-то вроде управляющего или даже камергера; обедал он отдельно, но почти с той же пышностью, что и его хозяин; слуги его боялись; и с принцем он совещался почтительно, но несколько несгибаемо — скорее, как если бы он был поверенным принца. Мрачная экономка казалась по сравнению с ним лишь тенью; она, право же, словно старалась стушеваться и прислуживала только дворецкому, и Браун больше не слышал тех вулканических шёпотов, что наполовину поведали ему о младшем брате, шантажирующем старшего. Действительно ли принца таким манером обирал отсутствующий капитан, он сказать наверняка не мог, но в Сарадине было что-то шаткое и скрытное, отчего рассказ этот вовсе не казался неправдоподобным.

Когда они снова вошли в длинный зал с окнами и зеркалами, жёлтый вечер опускался на воды и ивовые берега; а вдали ухала выпь, точно эльф на своём карликовом барабане. То же странное ощущение некоей печальной и злой волшебной страны вновь прошло по уму священника маленьким серым облачком. — Хотел бы я, чтоб Фламбо вернулся, — пробормотал он.

— Вы верите в рок? — вдруг спросил неугомонный принц Сарадин.

— Нет, — ответил его гость. — Я верю в Судный день.

Принц отвернулся от окна и взглянул на него странным образом, лицо его было в тени на фоне заката. — Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что мы здесь находимся с изнанки гобелена, — ответил отец Браун. — То, что происходит здесь, как будто ничего не значит; значение это обретает где-то ещё. Где-то ещё возмездие постигнет истинного виновника. Здесь же оно нередко словно падает не на того человека.

Принц издал необъяснимый звук, точно зверь; в затенённом лице его странно блестели глаза. Новая и проницательная мысль беззвучно взорвалась в уме собеседника. Не было ли иного смысла в этой смеси блеска и резкости у Сарадина? Был ли принц... был ли он вполне в своём уме? Он повторял: «Не того человека... не того человека» — гораздо больше раз, чем было естественно для светского возгласа.

Затем отец Браун с запозданием пробудился ко второй истине. В зеркалах перед собой он видел, как беззвучная дверь стоит распахнутой, а в ней стоит беззвучный мистер Пол со своей обычной бледной невозмутимостью.

— Я счёл за лучшее сразу доложить, — сказал он с той же чопорной почтительностью старого семейного поверенного, — что к пристани подошла лодка на шести гребцах, и на корме сидит некий господин.

— Лодка! — повторил принц. — Господин? — и он поднялся на ноги.

Наступила испуганная тишина, прерываемая лишь странным криком птицы в осоке; а затем, прежде чем кто-либо успел заговорить снова, новое лицо и новая фигура прошли в профиль мимо трёх залитых солнцем окон, как часа два назад прошёл принц. Но, если не считать того случайного совпадения, что оба профиля были орлиными, общего у них было мало. Вместо нового белого цилиндра Сарадина был чёрный, старинного или чужеземного покроя; под ним — молодое и весьма суровое лицо, гладко выбритое, с синевой на решительном подбородке, отдалённо напоминавшее молодого Наполеона. Сходству способствовало нечто старомодное и чудное во всём его облачении, точно у человека, которому и в голову не пришло сменить моду своих отцов. На нём был потёртый синий сюртук, красный, по-военному выглядевший жилет и грубоватые белые панталоны, обычные во времена ранних викторианцев, но странно неуместные сегодня. Из всей этой лавки старьевщика оливковое лицо его выступало на диво молодо и чудовищно искренне.

— Чёрт возьми! — сказал принц Сарадин и, нахлобучив белый цилиндр, сам пошёл к парадной двери, распахнув её на закатный сад.

К тому времени пришелец и его свита выстроились на лужайке, точно маленькое сценическое войско. Шестеро лодочников вытащили лодку далеко на берег и охраняли её едва ли не угрожающе, держа вёсла торчком, будто копья. Это были смуглые люди, а на некоторых поблёскивали серьги. Но один из них выступил вперёд, рядом с оливколицым юношей в красном жилете, и нёс большой чёрный футляр незнакомой формы.

— Ваше имя, — сказал юноша, — Сарадин?

Сарадин довольно небрежно кивнул.

У пришельца были тусклые, собачьи карие глаза, настолько несхожие с беспокойными, сверкающими серыми глазами принца, насколько это вообще возможно. Но отца Брауна снова истязало чувство, будто он где-то уже видел двойника этого лица; и снова он вспомнил повторения зеркальной комнаты и списал совпадение на неё. — Будь проклят этот хрустальный дворец! — пробормотал он. — Всё видишь по многу раз. Точно во сне.

— Если вы принц Сарадин, — сказал юноша, — то могу вам сообщить, что моё имя — Антонелли.

— Антонелли, — томно повторил принц. — Что-то мне это имя знакомо.

— Позвольте представиться, — сказал молодой итальянец.

Левой рукой он учтиво снял свой старомодный цилиндр; правой же нанёс принцу Сарадину столь звонкую оплеуху, что белый цилиндр покатился вниз по ступеням, а один из синих цветочных горшков закачался на своём пьедестале.

Принц, кем бы он ни был, трусом явно не был; он прыгнул врагу на горло и едва не повалил его навзничь на траву. Но враг высвободился с до странности неуместным видом торопливой учтивости.

— Всё в порядке, — сказал он, задыхаясь, на ломаном английском. — Я оскорбил. Я дам удовлетворение. Марко, открой футляр.

Человек с серьгами и большим чёрным футляром рядом с ним принялся его отпирать. Он вынул из него две длинные итальянские рапиры с великолепными стальными эфесами и клинками и воткнул их остриями в лужайку. Странный юноша, стоящий лицом к входу с жёлтым и мстительным лицом, две шпаги, торчащие в дёрне, точно два креста на кладбище, и линия выстроенных сзади башен — всё это придавало сцене чудной вид некоего варварского судилища. Но всё прочее оставалось неизменным, столь внезапным было вторжение. Закатное золото ещё горело на лужайке, и выпь всё ухала, точно возвещая некую малую, но ужасную судьбу.

— Принц Сарадин, — сказал человек по имени Антонелли, — когда я был младенцем в колыбели, вы убили моего отца и украли мою мать; отцу моему повезло больше. Вы убили его не честно, как я собираюсь убить вас. Вы и моя нечестивая мать повезли его кататься к уединённому ущелью в Сицилии, сбросили его со скалы и поехали дальше своей дорогой. Я мог бы подражать вам, если бы захотел, но подражать вам слишком мерзко. Я преследовал вас по всему свету, а вы вечно от меня бежали. Но это — конец света, и ваш конец. Теперь вы у меня в руках, и я даю вам ту возможность, какой вы никогда не дали моему отцу. Выберите одну из этих шпаг.

Принц Сарадин, сдвинув брови, как будто на миг заколебался, но в ушах его ещё звенело от удара, и он рванулся вперёд и схватился за один из эфесов. Отец Браун тоже рванулся вперёд, силясь уладить распрю; но вскоре обнаружил, что его личное присутствие лишь ухудшает дело. Сарадин был французским масоном и яростным атеистом, и священник действовал на него по закону противоречия. А другого не трогали ни священник, ни мирянин. Этот юноша с лицом Бонапарта и карими глазами был чем-то куда более суровым, нежели пуританин, — язычником. Он был простым убийцей из утра земли; человеком каменного века — человеком из камня.

Оставалась одна надежда — созвать домочадцев; и отец Браун побежал обратно в дом. Однако он обнаружил, что вся младшая прислуга была отпущена самовластным Полом на берег погулять, и что лишь мрачная миссис Энтони беспокойно бродит по длинным покоям. Но в тот миг, когда она обратила к нему мертвенное лицо, он разгадал одну из загадок зеркального дома. Тяжёлые карие глаза Антонелли были тяжёлыми карими глазами миссис Энтони; и в один миг он увидел половину истории.

— Ваш сын снаружи, — сказал он, не тратя слов; — либо он, либо принц будет убит. Где мистер Пол?

— Он на пристани, — слабо произнесла женщина. — Он... он... подаёт сигналы о помощи.

— Миссис Энтони, — серьёзно сказал отец Браун, — время для вздора вышло. Мой друг спустился с лодкой вниз по реке рыбачить. Лодку вашего сына охраняют люди вашего сына. Есть только это одно каноэ; что с ним делает мистер Пол?

— Santa Maria! Не знаю, — сказала она и во весь рост рухнула без чувств на циновку.

Отец Браун поднял её на диван, плеснул на неё кувшином воды, крикнул о помощи, а затем бросился вниз, к пристани маленького острова. Но каноэ было уже на середине потока, и старый Пол грёб и толкал его вверх по реке с невероятной для его лет энергией.

— Я спасу моего господина, — кричал он, и глаза его пылали безумием. — Я его ещё спасу!

Отцу Брауну ничего не оставалось, кроме как глядеть вслед лодке, боровшейся против течения, и молиться, чтобы старик успел разбудить городок вовремя.

— Дуэль — уже само по себе скверно, — пробормотал он, взъерошивая жёсткие волосы пыльного цвета, — но с этой дуэлью что-то неладно, даже как с дуэлью. Нутром чую. Но что же это может быть?

Пока он стоял, глядя на воду, зыбкое зеркало заката, с другого конца островного сада до него донёсся тихий, но безошибочный звук — холодный лязг столкнувшейся стали. Он повернул голову.

На самом дальнем мысу, у оконечности длинного островка, на полоске дёрна за последней шеренгой роз, дуэлянты уже скрестили клинки. Небо над ними было куполом чистого золота, и, как ни далеко они стояли, каждая мелочь виделась отчётливо. Они сбросили сюртуки, но жёлтый жилет и седые волосы Сарадина, красный жилет и белые панталоны Антонелли поблёскивали в ровном свете, точно краски заводных танцующих кукол. Оба клинка искрились от острия до эфеса, словно две алмазные булавки. Было что-то жуткое в этих двух фигурках, таких крошечных и таких весёлых. Они походили на двух мотыльков, старающихся пришпилить друг друга к пробке.

Отец Браун бежал изо всех сил, его коротенькие ножки вертелись, точно колесо. Но, добравшись до поля боя, он обнаружил, что явился и слишком поздно, и слишком рано — слишком поздно, чтобы остановить схватку под тенью мрачных сицилийцев, опиравшихся на вёсла, и слишком рано, чтобы предупредить её гибельный исход. Ибо противники были на редкость равны: князь пускал в ход своё искусство с этакой циничной уверенностью, сицилиец — со смертоносной осмотрительностью. Едва ли даже в переполненных амфитеатрах видывали фехтовальный поединок изящнее того, что звенел и сверкал на этом забытом острове посреди камышовой реки. Головокружительная схватка так долго держалась в равновесии, что в душе протестующего священника снова затеплилась надежда: по всем расчётам Пол вот-вот должен был вернуться с полицией. Утешением было бы даже возвращение Фламбо с рыбалки, ибо Фламбо, если говорить о физической силе, стоил четверых. Но Фламбо не показывался, и, что куда более странно, не показывались ни Пол, ни полиция. Другого плота или хотя бы жерди, чтобы плыть, не осталось; на этом затерянном острове посреди огромной безымянной заводи они были отрезаны от мира, словно на скале в Тихом океане.

Едва эта мысль мелькнула у него, как звон рапир участился до дробного стука, руки князя взлетели вверх, и остриё выскочило у него между лопаток. Он опрокинулся всем телом, широким вращательным движением, почти как мальчишка, что делает колесо наполовину. Шпага вылетела у него из руки, точно падучая звезда, и нырнула в дальнюю реку. А сам он рухнул с таким сотрясающим землю грузом, что переломил телом большой розовый куст и взметнул в небо облако красной земли — словно дым языческого жертвоприношения. Сицилиец принёс кровавую жертву духу своего отца.

Священник мгновенно опустился на колени возле тела — но лишь затем, чтобы окончательно убедиться, что это тело. Пока он ещё пытался проделать какие-то последние, безнадёжные проверки, он впервые услышал голоса откуда-то выше по реке и увидел, как полицейская лодка стремительно подошла к причалу — с констеблями и прочими важными людьми, среди которых был и взбудораженный Пол. Маленький священник поднялся с явственно недоумевающей гримасой.

— И почему же, — пробормотал он, — почему, скажите на милость, он не мог явиться раньше?

Минут через семь остров захлестнуло нашествие горожан и полиции, и последняя наложила руки на победившего дуэлянта, по всем правилам напомнив ему, что всё сказанное им может быть обращено против него.

— Я ничего не скажу, — произнёс одержимый с чудесным, умиротворённым лицом. — Я больше никогда ничего не скажу. Я очень счастлив и хочу только одного — чтобы меня повесили.

И он сомкнул уста, когда его уводили, и — странная, но достоверная истина — он больше не разомкнул их на этом свете, если не считать единственного «виновен», произнесённого на суде.

Отец Браун смотрел на внезапно наводнённый людьми сад, на арест кровавого убийцы, на то, как уносили тело после осмотра доктором, — так смотрят на завершение какого-то безобразного сна; он стоял недвижимо, точно человек, скованный кошмаром. Как свидетель, он назвал своё имя и адрес, но отказался от предложенной ему лодки до берега и остался один в островном саду, глядя на сломанный розовый куст и на весь этот зелёный театр стремительной и необъяснимой трагедии. Свет угасал вдоль реки; над топкими берегами поднимался туман; несколько запоздалых птиц беспорядочно проносились в воздухе.

Упрямо застряла в его подсознании (а оно было на удивление живым) невыразимая уверенность, что нечто по-прежнему остаётся необъяснённым. Это чувство, не покидавшее его весь день, никак не сводилось к его фантазии о «зазеркальной стране». Каким-то образом он увидел не подлинную историю, а некую игру или маскарад. И всё же людей не вешают и не пронзают шпагой ради шарады.

Пока он сидел на ступенях причала, размышляя, он вдруг заметил высокую тёмную полосу паруса, что беззвучно спускалась по сияющей реке, и вскочил на ноги с таким приливом чувства, что едва не заплакал.

— Фламбо! — воскликнул он и снова и снова тряс друга за обе руки, к немалому изумлению этого любителя спорта, который сходил на берег со своими рыболовными снастями. — Фламбо, — проговорил он, — так вы не убиты?

— Убит! — повторил рыболов в величайшем недоумении. — Да с какой стати мне быть убитым?

— Да с той, что почти все прочие убиты, — ответил его спутник довольно исступлённо. — Сарадина зарезали, Антонелли хочет, чтобы его повесили, его мать в обмороке, а я, со своей стороны, не знаю, на этом я свете или на том. Но, слава Богу, вы на том же, что и я. — И он взял ошеломлённого Фламбо под руку.

Отойдя от причала, они очутились под свесом крыши низенького бамбукового домика и заглянули в одно из окон, как это было при их первом приезде. Их взорам предстала озарённая лампой комната, вполне способная приковать к себе внимание. Стол в длинной столовой был накрыт к обеду ещё тогда, когда губитель Сарадина обрушился на остров, точно грозовая молния. И обед теперь мирно шёл своим чередом, ибо миссис Энтони несколько угрюмо сидела в дальнем конце стола, а во главе его восседал мистер Пол, дворецкий, вкушая и попивая всё самое лучшее; его мутные, синеватые глаза странно выпучились на лице, его худая физиономия была непроницаема, но отнюдь не лишена удовлетворения.

С жестом мощного нетерпения Фламбо застучал в окно, распахнул его настежь и просунул возмущённую голову в освещённую лампой комнату.

— Ну что ж, — воскликнул он. — Я ещё могу понять, что вам нужно подкрепиться, но красть обед своего хозяина, пока он лежит убитый в саду...

— За долгую и приятную жизнь я украл великое множество вещей, — безмятежно отозвался странный старый господин, — но этот обед — одна из тех немногих вещей, что я не крал. Этот обед, и этот дом, и этот сад по случайности принадлежат мне.

По лицу Фламбо промелькнула мысль.

— Вы хотите сказать, — начал он, — что по завещанию князя Сарадина...

— Я и есть князь Сарадин, — сказал старик, жуя солёный миндаль.

Отец Браун, глядевший на птиц снаружи, подскочил, точно в него выстрелили, и всунул в окно бледное, как репа, лицо.

— Вы кто? — переспросил он пронзительным голосом.

— Пол, князь Сарадин, а vos ordres, — вежливо произнёс почтенный человек, поднимая бокал хереса. — Я живу здесь весьма тихо, будучи натурой домашней; а ради скромности меня зовут мистером Полом, чтобы отличать от моего злополучного брата, мистера Стивена. Он, как я слышал, недавно скончался — в саду. Разумеется, я не виноват, что враги преследовали его вплоть до этих мест. Всё это из-за прискорбной беспорядочности его жизни. Он не был человеком домашним.

Он снова умолк и продолжал глядеть на противоположную стену, как раз над поникшей, мрачной головой женщины. Они ясно увидели то фамильное сходство, что преследовало их в облике покойного. Затем его старые плечи начали чуть подрагивать и вздыматься, будто он задыхался, но лицо его не изменилось.

— Боже мой! — воскликнул Фламбо после паузы. — Да он смеётся!

— Уйдёмте, — сказал отец Браун, совсем побелевший. — Уйдёмте из этого дьявольского дома. Вернёмся-ка снова в честную лодку.

Ночь опустилась на камыши и реку к тому времени, как они отчалили от острова, и они поплыли вниз по течению в темноте, согреваясь двумя большими сигарами, что рдели, точно багровые корабельные фонари. Отец Браун вынул сигару изо рта и сказал:

— Полагаю, теперь вы можете угадать всю историю? В конце концов, это история первобытная. У человека было два врага. Он был человек мудрый. И он открыл, что два врага лучше одного.

— Не улавливаю, — ответил Фламбо.

— О, это на самом деле просто, — подхватил его друг. — Просто, хотя отнюдь не невинно. Оба Сарадина были негодяи, но князь, старший, был из тех негодяев, что взбираются на самый верх, а младший, капитан, — из тех, что опускаются на самое дно. Этот жалкий офицер прошёл путь от нищего до шантажиста, и в некий скверный день он заполучил власть над своим братом, князем. Речь явно шла не о пустяке, ибо князь Пол Сарадин был откровенно «прожигателем жизни», и по части обычных светских грехов ему было нечего терять в смысле репутации. По правде говоря, дело пахло виселицей, и Стивен буквально держал на шее брата петлю. Он каким-то образом разузнал правду о сицилийском деле и мог доказать, что Пол убил старого Антонелли в горах. Целых десять лет капитан загребал деньги за молчание, да так, что даже великолепное состояние князя стало выглядеть несколько глуповато.

— Но у князя Сарадина было и другое бремя, помимо кровопийцы-брата. Он знал, что сын Антонелли, бывший во время убийства совсем ребёнком, воспитан в духе дикарской сицилийской верности и живёт лишь одним — отомстить за отца, и не виселицей (ибо у него не было законных доказательств Стивена), а старинным оружием вендетты. Мальчик упражнялся во владении оружием со смертоносным совершенством, и примерно к тому времени, когда он вошёл в возраст, чтобы пустить его в ход, князь Сарадин, как писали светские газеты, начал «путешествовать». На деле же он пустился спасать свою жизнь бегством, скитаясь с места на место, точно затравленный преступник; но за ним по пятам следовал один неумолимый человек. Таково было положение князя Пола, и положение отнюдь не завидное. Чем больше денег он тратил, ускользая от Антонелли, тем меньше их оставалось, чтобы заткнуть рот Стивену. Чем больше он давал, чтобы заткнуть рот Стивену, тем меньше было шансов окончательно ускользнуть от Антонелли. Вот тут-то он и показал себя великим человеком — гением под стать Наполеону.

— Вместо того чтобы сопротивляться обоим противникам, он внезапно сдался обоим. Он поддался, точно японский борец, и враги его пали перед ним ниц. Он прекратил гонку вокруг света и сообщил свой адрес юному Антонелли; а затем отдал всё своему брату. Он послал Стивену денег на щегольское платье и лёгкие путешествия вместе с письмом, гласившим примерно так: «Это всё, что у меня осталось. Ты обобрал меня дочиста. У меня ещё есть небольшой дом в Норфолке, со слугами и погребом, и если хочешь получить от меня больше, придётся взять его. Приезжай и вступай во владение, если угодно, а я буду жить там тихо, как твой друг, или управляющий, или кто угодно». Он знал, что сицилиец никогда не видел братьев Сарадин, разве что, быть может, на портретах; он знал, что они несколько схожи — у обоих седые остроконечные бородки. Тогда он сбрил свою бороду и стал ждать. Западня сработала. Несчастный капитан в своём новом платье с триумфом вступил в дом как князь — и напоролся на шпагу сицилийца.

— Была лишь одна заминка, и она делает честь человеческой природе. Злые духи вроде Сарадина часто оступаются оттого, что никогда не ждут от людей добродетелей. Он полагал само собой разумеющимся, что удар итальянца, когда он последует, будет тёмным, яростным и безымянным, под стать тому удару, за который он мстил; что жертву прирежут ночью или подстрелят из-за изгороди, и она умрёт, не проронив ни слова. Скверная выдалась минута для князя Пола, когда рыцарство Антонелли предложило формальную дуэль со всеми её возможными объяснениями. Вот тогда-то я и застал его, отчаливающего в лодке с безумными глазами. Он бежал, простоволосый, в открытой лодке, прежде чем Антонелли успел бы узнать, кто он такой.

— Но, как ни был он взволнован, он не терял надежды. Он знал искателя приключений, и знал фанатика. Было весьма вероятно, что Стивен, искатель приключений, придержит язык — из одного лишь актёрского наслаждения играть роль, из своей жажды цепляться за новое уютное пристанище, из плутовской веры в удачу и из своего изрядного фехтовального мастерства. Было несомненно, что Антонелли, фанатик, придержит язык и будет повешен, не выдав ничего о своей семье. Пол болтался на реке, пока не убедился, что схватка окончена. Затем он поднял на ноги городок, привёл полицию, увидел, как двух его поверженных врагов уводят навсегда, и, улыбаясь, уселся за обед.

— Смеясь, Господи помилуй! — сказал Фламбо, сильно содрогнувшись. — Неужто такие мысли им внушает сам Сатана?

— Эту мысль ему внушили вы, — ответил священник.

— Боже упаси! — вырвалось у Фламбо. — Я! Что вы хотите сказать?

Священник достал из кармана визитную карточку и поднял её в слабом отсвете сигары; она была нацарапана зелёными чернилами.

— Разве вы не помните его первое приглашение к вам? — спросил он. — И похвалу вашему преступному подвигу? «Тот ваш трюк, — пишет он, — когда вы устроили так, что один сыщик арестовал другого»? Он просто скопировал ваш трюк. Имея по врагу с каждой стороны, он ловко скользнул в сторону и дал им столкнуться и убить друг друга.

Фламбо выхватил карточку князя Сарадина из рук священника и яростно разорвал её на мелкие клочки.

— Вот и конец этому старому черепу с костями, — сказал он, разбрасывая обрывки по тёмным, ускользающим волнам реки. — Хотя, боюсь, они ещё отравят рыбу.

Последний проблеск белого картона и зелёных чернил утонул и померк; слабый и трепетный цвет, как у рассвета, изменил небо, и луна за травами побледнела. Они плыли в молчании.

— Отче, — сказал вдруг Фламбо, — вы не думаете, что всё это был сон?

Священник покачал головой — то ли в знак несогласия, то ли неведения, — но не проронил ни слова. Из темноты донёсся запах боярышника и садов, возвещая, что проснулся ветер; в следующий миг он качнул их лёгкую лодку, наполнил парус и понёс их дальше вниз по извилистой реке — к местам более отрадным, к жилищам людей безобидных.