Capítulo 5 de 17

Глава 4. Её привычки. Прогулка

Я уже сказала вам, что почти во всём была ею очарована.

Но кое-что нравилось мне куда меньше.

Ростом она была выше среднего для женщины. С этого я и начну описание.

Она была стройна и дивно грациозна. Если не считать того, что движения её были томными — очень томными, — во внешности её ничто не выдавало болезненности. Цвет лица у неё был свежий и яркий; черты мелкие и прелестно вылепленные; глаза большие, тёмные и лучистые; а волосы — просто чудо, я никогда не видела волос столь роскошно густых и длинных, когда они рассыпались по её плечам; я часто подкладывала под них руки и смеялась от удивления перед их тяжестью. Они были на редкость тонки и мягки, а цвета глубокого, очень тёмно-каштанового, с золотистым отливом. Я любила распускать их, чтобы они падали под собственным весом, и, пока она в своей комнате, откинувшись в кресле, говорила своим милым тихим голосом, я, бывало, свивала и заплетала их, раскладывала их прядями и играла с ними. Боже! Если бы я только знала всё!

Я сказала, что кое-что нравилось мне меньше. Я говорила вам, что её доверчивость покорила меня в первый же вечер, как я её увидела; но я обнаружила, что во всём, что касалось её самой, её матери, её истории, словом, всего, что было связано с её жизнью, замыслами и близкими, она хранила неусыпную скрытность. Смею думать, я была неразумна, быть может, я была неправа; смею думать, мне следовало уважать торжественный наказ, данный моему отцу величавой дамой в чёрном бархате. Но любопытство — страсть беспокойная и не знающая совести, и ни одна девушка не в силах терпеливо снести, когда его тешит и водит за нос другая. Какой был бы вред кому-либо, скажи она мне то, что я так пылко жаждала узнать? Разве она не доверяла моему благоразумию или чести? Отчего она не хотела мне верить, когда я так торжественно уверяла её, что не выдам ни единого слога из сказанного ею ни одной живой душе?

В её улыбчивом, печальном, упорном отказе пролить хоть луч света мне чудилась холодность, не по годам её.

Не скажу, что мы из-за этого ссорились, ибо она не желала ссориться ни из-за чего. С моей стороны, разумеется, было очень нечестно наседать на неё, очень дурно воспитано, но я и вправду ничего не могла с собой поделать; а между тем с тем же успехом могла бы оставить всё как есть.

То, что она мне всё же поведала, в моей несовестливой оценке сводилось к сущему пустяку.

Всё исчерпывалось тремя весьма туманными признаниями:

Первое — что зовут её Кармилла.

Второе — что род её очень древний и знатный.

Третье — что дом её лежит где-то к западу.

Она не пожелала назвать мне ни имени своего семейства, ни его герба, ни названия их поместья, ни даже страны, в которой они жили.

Не подумайте, будто я досаждала ей этими предметами без устали. Я подстерегала удобный случай и не столько допытывалась, сколько исподволь заводила расспросы. Раз или два, правда, я всё же нападала на неё напрямик. Но какова бы ни была моя уловка, итогом неизменно было полное поражение. Ни укоры, ни ласки на неё не действовали. Однако должна прибавить, что уклонялась она с такой прелестной грустью и извиняющимся видом, с такими многочисленными и даже страстными уверениями в своей ко мне привязанности и доверии к моей чести, с такими обещаниями, что в конце концов я всё узнаю, что сердце моё не в силах было надолго на неё осердиться.

Она, бывало, обвивала своими прелестными руками мою шею, притягивала меня к себе и, прижавшись щекой к моей щеке, шептала губами возле самого моего уха: «Милая, твоё маленькое сердечко ранено; не считай меня жестокой, оттого что я повинуюсь неодолимому закону моей силы и моей слабости; если ранено твоё дорогое сердце, то моё дикое сердце истекает кровью вместе с твоим. В упоении моего безмерного унижения я живу твоею тёплой жизнью, а ты умрёшь — умрёшь, сладко умрёшь — в мою. Я ничего не могу с этим поделать; как я приближаюсь к тебе, так и ты, в свой черёд, приблизишься к другим и познаешь упоение той жестокости, которая всё же есть любовь; а потому до поры не стремись узнать больше обо мне и о моих, но вверься мне всей своей любящей душою».

И, изрекши подобную рапсодию, она крепче стискивала меня в своих трепещущих объятиях, и губы её нежными поцелуями тихо пылали на моей щеке.

Её волнения и её речи были мне непонятны.

Из этих нелепых объятий, которые, надо признать, случались не так уж часто, я, бывало, порывалась высвободиться; но силы, казалось, изменяли мне. Её шёпот звучал в моих ушах, как колыбельная, и убаюкивал моё сопротивление в некое забытьё, от которого я словно приходила в себя лишь тогда, когда она разжимала объятия.

В эти загадочные минуты она была мне неприятна. Я испытывала странное, бурное возбуждение, которое было отрадным, но то и дело мешалось со смутным чувством страха и отвращения. Пока длились такие сцены, у меня не было о ней ясных мыслей, но я сознавала, что во мне растёт любовь, переходящая в обожание, и вместе с тем — гадливость. Знаю, это противоречиво, но иначе объяснить это чувство я не берусь.

Ныне я пишу, спустя более десяти лет, дрожащей рукою, со спутанным и жутким воспоминанием об иных событиях и положениях, среди того испытания, через которое я безотчётно проходила; хотя главное течение моей повести помнится мне ярко и очень отчётливо.

Но, подозреваю, во всякой жизни есть свои душевные сцены — те, в которых страсти наши разгорались всего неистовее и страшнее, — и они-то из всех прочих запоминаются смутнее и туманнее всего.

Иной раз, после часа безучастия, моя странная и прекрасная подруга брала меня за руку и сжимала её с нежностью, снова и снова возобновляя это пожатие; мягко зардевшись, вглядываясь в моё лицо томными и горящими глазами, дыша так часто, что платье её вздымалось и опадало от бурного дыхания. Это походило на пыл влюблённого; это смущало меня; это было ненавистно и всё же неодолимо; и, пожирая меня глазами, она притягивала меня к себе, и горячие губы её скользили поцелуями по моей щеке; и она шептала, почти всхлипывая: «Ты моя, ты будешь моею, ты и я — одно навеки». Затем она откидывалась в кресле, прикрыв маленькими руками глаза, а я оставалась дрожать.

— Мы что, в родстве? — бывало, спрашивала я. — Что всё это значит? Я, быть может, напоминаю тебе кого-то, кого ты любишь; но ты не должна, мне это ненавистно; я не знаю тебя — я не узнаю самоё себя, когда ты так глядишь и так говоришь.

Она, бывало, вздыхала на мою горячность, потом отворачивалась и выпускала мою руку.

Тщетно силилась я подыскать сколько-нибудь удовлетворительное объяснение этим весьма необычайным проявлениям — я не могла свести их ни к притворству, ни к уловке. Это, несомненно, был мгновенный прорыв подавленного влечения и чувства. Не подвержена ли она была, вопреки добровольному отрицанию своей матери, кратким приступам безумия; или же тут крылись переодевание и любовный роман? Мне доводилось читать о таком в старинных сборниках сказаний. Что, если некий юный воздыхатель проник в дом и, вырядившись, задумал вести своё сватовство под маской, с помощью ловкой старой пройдохи? Но многое говорило против этой догадки, как ни лестна она была моему тщеславию.

Я не могла похвалиться ни одним из тех мелких знаков внимания, какие любит расточать мужская галантность. Между этими страстными порывами тянулись долгие промежутки обыденности, весёлости, задумчивой грусти, в течение которых, если бы не её глаза, полные печального огня, что порой следовали за мной, я могла бы для неё быть вовсе ничем. Кроме этих коротких мгновений загадочного возбуждения, повадки её были девичьи; и всегда её окружала некая томность, совершенно несовместимая с мужской натурой в добром здравии.

В иных отношениях привычки её были странны. Быть может, они не покажутся столь диковинными городской барышне вроде вас, как казались нам, деревенским жителям. Она обыкновенно спускалась очень поздно, чаще всего не раньше часа пополудни, тогда выпивала чашку шоколада, но ничего не ела; затем мы выходили на прогулку, которая была не более чем медленным моционом, и она, казалось, почти сразу утомлялась и либо возвращалась в замок, либо садилась на одну из скамей, там и сям расставленных среди деревьев. То была телесная истома, которой её ум нисколько не разделял. Говорить она всегда была охотница и притом очень умна.

Иногда она на миг заводила речь о собственном доме или упоминала какое-нибудь приключение, положение или раннее воспоминание, из которого явствовал народ странных обычаев и описывались нравы, о которых мы не имели никакого понятия. Из этих случайных обмолвок я заключала, что родная её страна лежит гораздо дальше, чем мне поначалу мнилось.

Однажды под вечер, когда мы вот так сидели под деревьями, мимо нас прошла похоронная процессия. Хоронили хорошенькую молоденькую девушку, которую я не раз видела, дочь одного из лесных объездчиков. Бедняк шёл за гробом своей любимицы; она была его единственным дитятею, и вид у него был совсем убитый горем.

Позади, попарно, шли крестьяне и пели погребальный гимн.

Я поднялась в знак почтения, когда они проходили мимо, и подхватила гимн, который они пели столь сладостно.

Спутница моя тряхнула меня несколько грубо, и я в изумлении обернулась.

Она резко сказала:

— Разве вы не слышите, до чего это нестройно?

— Мне, напротив, кажется, это очень сладостно, — ответила я, раздосадованная помехой и весьма встревоженная тем, как бы люди, составлявшие эту небольшую процессию, не заметили и не приняли за обиду то, что происходит.

А потому я тотчас вновь запела и вновь была прервана.

— Вы раздираете мне уши, — сказала Кармилла почти сердито и заткнула их своими крохотными пальцами. — И к тому же, откуда вам знать, что ваша вера и моя одна и та же; ваши обряды ранят меня, а похороны мне ненавистны. Что за суета! Ведь всякому суждено умереть — все должны умереть; и всем становится лучше, когда это случается. Пойдёмте домой.

— Мой отец ушёл со священником на кладбище. Я думала, вы знаете, что её нынче хоронят.

— Её? Мне нет дела до крестьян. Я не знаю, кто она такая, — ответила Кармилла, метнув взгляд своими прекрасными глазами.

— Это та бедная девушка, которой две недели назад померещилось, будто она видела привидение, и с тех пор она угасала, пока вчера не испустила дух.

— Не говорите мне ничего о привидениях. Иначе я нынче ночью не усну.

— Надеюсь, не надвигается ли какая-нибудь чума или горячка; всё это очень на то похоже, — продолжала я. — Молодая жена свинопаса умерла всего неделю назад, и ей чудилось, будто что-то схватило её за горло, когда она лежала в постели, и едва её не задушило. Папа говорит, что подобные ужасные видения и вправду сопутствуют иным видам лихорадки. Ещё накануне она была совсем здорова. А потом стала чахнуть и в неделю умерла.

— Что ж, надеюсь, её похороны кончены и гимн её пропет; и уши наши больше не будут терзать этой нестройностью и этим вздором. Меня от этого расстроило. Сядьте здесь, рядом со мною; сядьте ближе; возьмите меня за руку; сожмите её крепко — крепче — ещё крепче.

Мы отошли немного назад и оказались у другой скамьи.

Она села. С лицом её произошла перемена, которая на миг встревожила и даже ужаснула меня. Оно потемнело и стало страшно мертвенным; зубы и руки её были стиснуты, она хмурилась и сжимала губы, вперив взгляд в землю у своих ног, и вся дрожала непрерывной дрожью, неукротимой, как озноб при лихорадке. Все силы её, казалось, были напряжены, чтобы подавить приступ, с которым она тогда, задыхаясь, боролась; и наконец из груди её вырвался тихий судорожный крик страдания, и мало-помалу истерика улеглась. — Вот! Вот что бывает, когда людей душат гимнами! — вымолвила она наконец. — Держите меня, держите крепко. Это проходит.

И так оно постепенно и прошло; и, быть может, чтобы рассеять мрачное впечатление, которое оставило во мне это зрелище, она сделалась необычайно оживлённой и говорливой; так мы и добрались до дому.

То был первый раз, когда я увидела у неё сколько-нибудь определённые признаки той хрупкости здоровья, о которой говорила её мать. И то был также первый раз, когда я увидела у неё нечто похожее на вспышку нрава.

И то и другое минуло, как летнее облако; и лишь однажды после этого я стала свидетельницей мимолётного знака гнева с её стороны. Я расскажу вам, как это случилось.

Мы с нею глядели в одно из высоких окон гостиной, когда во двор, через подъёмный мост, вошла фигура странника, которого я знала очень хорошо. Он обыкновенно наведывался в замок раза два в год.

То была фигура горбуна, с острыми, худыми чертами, какие обыкновенно сопутствуют уродству. Он носил остроконечную чёрную бородку и улыбался во весь рот, скаля белые клыки. Одет он был в жёлто-коричневое, чёрное и алое, и весь перекрещен таким множеством ремней и перевязей, что я и сосчитать не могла, а с них свисало всякого рода снаряжение. За спиной он нёс волшебный фонарь и два ящика, которые я хорошо знала: в одном была саламандра, в другом — мандрагора. Эти чудища всегда смешили моего отца. Они были составлены из частей обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, высушенных и сшитых вместе с превеликой ловкостью и поразительным правдоподобием. При нём были скрипка, ящик с приборами для фокусов, пара рапир и масок, привязанных к поясу, несколько других загадочных футляров, болтавшихся вокруг него, и чёрный посох с медными наконечниками в руке. Спутником его был грубошёрстый поджарый пёс, что следовал за ним по пятам, но резко остановился, недоверчиво, у подъёмного моста и вскоре принялся уныло выть.

Тем временем скоморох, стоя посреди двора, приподнял свою нелепую шляпу и отвесил нам весьма церемонный поклон, рассыпаясь в любезностях с чрезвычайной бойкостью на прескверном французском и не намного лучшем немецком.

Затем, высвободив свою скрипку, он принялся пиликать бойкий мотивчик, к которому подпевал с весёлой нестройностью, приплясывая с уморительными ужимками и проворством, что рассмешило меня, невзирая на вой пса.

Потом он приблизился к окну с множеством улыбок и поклонов, со шляпой в левой руке и скрипкой под мышкой, и с непрестанной, ни разу не переводящей дух говорливостью протараторил длинное перечисление всех своих дарований и тех разнообразных искусств, что он предоставлял к нашим услугам, а также диковин и увеселений, кои во власти его было, по нашему желанию, нам явить.

— Не угодно ли будет вашим милостям купить амулет против упыря, который, как я слышал, рыщет волком по этим лесам, — сказал он, роняя шляпу наземь. — Люди мрут от него направо и налево, а вот заклятье, что не подводит никогда: приколите его к подушке — и можете смеяться ему в лицо.

Заклятья эти представляли собою продолговатые полоски пергамента с начертанными на них кабалистическими знаками и чертежами.

Кармилла тотчас купила одно, а следом и я.

Он глядел вверх, а мы, забавляясь, улыбались ему сверху; за себя, во всяком случае, я ручаюсь. Его пронзительный чёрный глаз, обращённый к нашим лицам, казалось, приметил нечто, что на миг приковало его любопытство.

В одно мгновение он развернул кожаный футляр, полный всевозможных диковинных стальных инструментиков.

— Взгляните-ка, милая госпожа, — сказал он, показывая их и обращаясь ко мне, — я владею, среди прочих менее полезных ремёсел, искусством зубоврачевания. Чтоб тебя, псина! — вставил он. — Молчи, зверюга! Он воет так, что вашим милостям и слова не разобрать. У вашей благородной подруги, у молодой госпожи справа от вас, острейший зуб — длинный, тонкий, заострённый, точно шило, точно игла; ха-ха! Моим острым и дальнозорким глазом, глядя снизу, я разглядел его отчётливо; и вот, ежели он, чего доброго, причиняет молодой госпоже боль, — а я полагаю, что так оно и есть, — то я тут как тут, при мне и напильник мой, и пробойник, и щипчики; я сделаю его круглым и тупым, коли будет угодно её милости; и станет он уже не рыбьим зубом, но зубом прекрасной юной девицы, каковою она и является. А? Молодая госпожа недовольна? Не был ли я чересчур смел? Не оскорбил ли я её?

Молодая госпожа и вправду казалась весьма разгневанной, отпрянув от окна.

— Как смеет этот балаганщик так нас оскорблять? Где твой отец? Я потребую у него сатисфакции. Мой отец велел бы привязать негодяя к колодезному насосу, отхлестать телегарным кнутом и выжечь до костей клеймом для скота!

Она отступила от окна на шаг-другой, села, и не успел обидчик скрыться из виду, как её гнев улёгся столь же внезапно, сколь и вспыхнул; она мало-помалу вернулась к обычному своему тону и, казалось, забыла о маленьком горбуне и его дурачествах.

Отец мой был в тот вечер не в духе. Войдя, он рассказал нам, что произошёл ещё один случай, весьма схожий с двумя недавними, окончившимися смертью. Сестра одного молодого крестьянина из его поместья, всего в миле отсюда, тяжело занемогла; по её словам, на неё напали почти таким же образом, и теперь она медленно, но неуклонно угасала.

— Всё это, — сказал мой отец, — вполне объяснимо естественными причинами. Бедняки эти заражают друг друга своими суевериями и оттого в воображении своём повторяют те образы ужаса, что терзали их соседей.

— Но именно это обстоятельство и пугает до дрожи, — сказала Кармилла.

— Отчего же? — осведомился мой отец.

— Я так боюсь вообразить, будто вижу подобное; сдаётся мне, это было бы не лучше самой яви.

— Мы в руках Божьих: ничто не совершается без Его дозволения, и для тех, кто любит Его, всё окончится благополучно. Он наш верный творец; Он создал всех нас и позаботится о нас.

— Творец! Природа! — отозвалась молодая госпожа на слова моего кроткого отца. — И эта хворь, что вторгается в нашу страну, — она естественна. Природа. Всё исходит от Природы — не так ли? Всё, что в небесах, на земле и под землёю, действует и живёт так, как повелевает Природа? Я так полагаю.

— Доктор сказал, что явится сегодня, — произнёс мой отец после недолгого молчания. — Хочу узнать, что он об этом думает и как, по его разумению, нам лучше поступить.

— От докторов мне никогда не бывало никакого проку, — сказала Кармилла.

— Так ты, стало быть, хворала? — спросила я.

— Хворала тяжелее, чем ты когда-либо, — ответила она.

— Давно ли?

— Да, давным-давно. Я страдала от этой самой болезни; но я не помню ничего, кроме боли и слабости, да и те были не так мучительны, как при иных недугах.

— Ты была тогда совсем юной?

— Пожалуй. Не станем более об этом говорить. Ты ведь не захочешь ранить подругу?

Она томно заглянула мне в глаза, ласково обвила рукою мою талию и увела меня из комнаты. Отец мой был занят какими-то бумагами возле окна.

— Отчего твоему папá любо нас пугать? — сказала прелестная девушка со вздохом и лёгкой дрожью.

— Вовсе нет, милая Кармилла, у него и в мыслях нет ничего подобного.

— Ты боишься, дорогая?

— Я бы очень боялась, вообрази я, будто мне и вправду грозит опасность подвергнуться нападению, как те несчастные.

— Ты боишься умереть?

— Да, всякий этого боится.

— Но умереть так, как умирают влюблённые, — умереть вместе, дабы вместе жить.

Девушки, пока живут на свете, суть гусеницы, чтобы наконец, с приходом лета, обратиться в бабочек; но покуда есть личинки и куколки, разве не видишь, — и у каждой свои особые склонности, потребности и устройство. Так говорит господин Бюффон в своей большой книге, что в соседней комнате.

Позднее в тот день явился доктор и на некоторое время уединился с папá.

Он был человек искусный, лет шестидесяти с лишком, носил пудру и брил своё бледное лицо до гладкости тыквы. Они с папá вышли из комнаты вместе, и я услышала, как папá рассмеялся и, выходя, сказал:

— Ну, право же, дивлюсь я на такого мудрого человека, как вы. Что вы скажете о гиппогрифах и драконах?

Доктор улыбался и, покачивая головою, ответил:

— И всё же жизнь и смерть — состояния таинственные, и мало ведомо нам, какими средствами располагает и та, и другая.

И они пошли дальше, и более я ничего не услышала. Тогда я не знала, о чём завёл речь доктор, но, думается мне, теперь я догадываюсь.