Capítulo 6 de 17

Глава 5. Дивное сходство

В тот вечер из Граца прибыл угрюмый смуглолицый сын реставратора картин с телегой и лошадью; на телеге стояли два больших упаковочных ящика, и в каждом лежало множество полотен. Путь составлял десять лиг, и всякий раз, когда в замок являлся посланец из нашей маленькой столицы, из Граца, мы окружали его в зале, чтобы послушать новости.

Это прибытие произвело в нашем уединённом уголке настоящую сенсацию. Ящики оставили в зале, а посланца слуги взяли на своё попечение, покуда он не поужинал. Затем, с помощниками, вооружившись молотком, стамеской и отвёрткой, он встретил нас в зале, где мы собрались, чтобы присутствовать при распаковке ящиков.

Кармилла сидела, безучастно наблюдая, как один за другим являлись на свет старинные полотна, почти сплошь портреты, прошедшие через обновление. Матушка моя происходила из старинного венгерского рода, и большая часть этих картин, которым предстояло вернуться на прежние места, досталась нам через неё.

Отец держал в руке список, по которому читал вслух, покуда мастер отыскивал соответствующие номера. Не берусь судить, были ли картины хороши, но, вне всякого сомнения, они были очень стары, а иные и весьма любопытны. По большей части достоинство их состояло в том, что я, можно сказать, видела их теперь впервые, ибо копоть и пыль времени почти совершенно их поглотили.

— Есть одна картина, которой я ещё не видел, — сказал отец. — В одном углу, наверху, стоит имя, насколько я сумел разобрать, «Марсия Карнштейн», и дата — «тысяча шестьсот девяносто восьмой»; любопытно мне взглянуть, что из неё вышло.

Я помнила её; то была небольшая картина, около полутора футов в высоту, почти квадратная, без рамы; но она так почернела от времени, что я не могла ничего на ней разглядеть.

Теперь мастер извлёк её с явной гордостью. Картина была прекрасна; она поражала; казалось, она живёт. То был лик Кармиллы!

— Кармилла, милая, вот сущее чудо. Вот ты, живая, улыбающаяся, готовая заговорить, на этом полотне. Разве не прелесть, папа? И взгляни — даже маленькая родинка на шее.

Отец рассмеялся и сказал: «В самом деле, дивное сходство», — но он отвёл взгляд и, к моему удивлению, казался мало этим поражён, и продолжал беседовать с реставратором, который и сам был отчасти художником и с толком рассуждал о портретах и прочих работах, только что вызванных его искусством к свету и краскам, тогда как я всё больше терялась в изумлении, чем дольше смотрела на картину.

— Позволишь ли ты мне повесить эту картину в моей комнате, папа? — спросила я.

— Разумеется, милая, — сказал он, улыбаясь. — Я очень рад, что ты находишь её столь схожей.

Значит, она ещё красивее, чем мне казалось, коли так.

Юная гостья не отозвалась на эту любезную речь, словно и не слыхала её. Она откинулась в кресле, и её прекрасные глаза из-под длинных ресниц глядели на меня в задумчивом созерцании, и она улыбалась в каком-то упоении.

— А теперь ты можешь совсем ясно прочесть имя, написанное в углу.

Это не Марсия; кажется, оно выведено золотом. Имя — Миркалла, графиня Карнштейн, а над ним — маленькая коронка, а внизу — год от Рождества Христова

тысяча шестьсот девяносто восьмой. Я происхожу от Карнштейнов; то есть матушка моя происходила.

— Ах! — томно проговорила гостья, — и я тоже, кажется, — по очень давней линии, очень древней. Есть ли ныне живые Карнштейны?

— Никого, кто носил бы это имя, полагаю. Род был разорён, кажется, в каких-то междоусобных войнах, давным-давно, но развалины замка всего в трёх милях отсюда.

— Как занятно! — сказала она томно. — Но взгляни, какой чудесный лунный свет! — Она бросила взгляд сквозь приоткрытую дверь зала. — Не пройтись ли нам немного вокруг двора да не поглядеть ли на дорогу и реку?

— Совсем как в ту ночь, когда ты приехала к нам, — сказала я.

Она вздохнула, улыбаясь.

Она поднялась, и, обняв друг друга за талию, мы вышли на мощёную дорожку.

Молча, медленно спустились мы к подъёмному мосту, где перед нами открылся дивный вид.

— Так ты думала о той ночи, когда я явилась сюда? — почти прошептала она.

— Рада ли ты, что я приехала?

— В восторге, милая Кармилла, — ответила я.

— И ты попросила себе картину, что кажется тебе похожей на меня, чтобы повесить её в своей комнате, — прошептала она со вздохом, крепче обнимая мою талию и склоняя свою прелестную головку мне на плечо. — Какая ты романтичная, Кармилла, — сказала я. — Когда бы ты ни поведала мне свою историю, она непременно окажется сплетена из одного великого романа.

Она молча поцеловала меня.

— Я уверена, Кармилла, что ты была влюблена; что и сейчас, в эту самую минуту, у тебя есть некое сердечное дело.

— Я никого не любила и никогда не полюблю, — прошептала она, — разве что тебя одну.

Как хороша была она в лунном свете!

Робким и странным был взгляд, каким она поспешно спрятала лицо в моих волосах и на моей шее, с бурными вздохами, что казались едва ли не рыданиями, и сжала в своей ладони мою дрожащую руку.

Её мягкая щека пылала, прижавшись к моей. — Милая, милая, — шептала она, — я живу в тебе; и ты умерла бы за меня, так сильно я тебя люблю.

Я отшатнулась от неё.

Она глядела на меня глазами, из которых улетел весь огонь, всё значение, и лицо её было бесцветно и безучастно.

— Не свежо ли в воздухе, милая? — сказала она сонно. — Меня едва не пробирает дрожь; уж не грезила ли я? Пойдём в дом. Идём; идём; идём же скорее.

— Ты бледна, Кармилла; тебе как будто дурно. Тебе непременно надо выпить немного вина, — сказала я.

— Да. Выпью. Мне уже лучше. Через несколько минут я совсем оправлюсь. Да, дай мне немного вина, — ответила Кармилла, когда мы подошли к двери.

— Взглянем ещё разок, на мгновение; быть может, это в последний раз я вижу лунный свет вместе с тобой.

— Как ты себя чувствуешь теперь, милая Кармилла? Правда ли тебе лучше? — спросила я.

Я начинала тревожиться, как бы её не поразила та странная эпидемия, что, по слухам, вторглась в наши края.

— Папа огорчился бы безмерно, — прибавила я, — если бы узнал, что ты хоть чуть-чуть нездорова, а мы не дали ему знать тотчас же. У нас поблизости есть весьма искусный доктор, тот самый врач, что был у папы нынче.

— Не сомневаюсь. Я знаю, как вы все добры; но, милое дитя, я снова совершенно здорова. Со мной ничего не бывает, кроме лёгкой слабости.

Говорят, я вялая; я неспособна к усилиям; я едва могу пройти столько, сколько трёхлетний ребёнок; и время от времени та малая сила, что во мне есть, изменяет мне, и я делаюсь такой, какой ты только что меня видела. Но, в конце концов, я очень легко прихожу в себя; в единый миг я вновь совершенно та же. Погляди, как я оправилась.

Так оно и вышло; и мы с нею немало беседовали, и она была очень оживлённа; и остаток того вечера прошёл без повторения того, что я называла её безумствами. Я разумею её сумасбродные речи и взгляды, которые смущали и даже пугали меня.

Но в ту ночь произошло событие, придавшее моим мыслям совсем иной оборот и, казалось, всколыхнувшее даже томную натуру Кармиллы, пробудив в ней на миг некую живость.