Capítulo 4 de 17

Глава 3. Мы сравниваем впечатления

Мы провожали процессию глазами, пока она стремительно не растаяла в туманном лесу; и самый звук копыт и колёс замер в тихом ночном воздухе.

Ничто не убеждало нас, что приключение не было мимолётным наваждением, кроме юной девы, которая как раз в это мгновение открыла глаза. Мне не было видно её лица, ибо оно было отвернуто от меня, но она приподняла голову, явно оглядываясь по сторонам, и я услышала, как нежнейший голос жалобно спросил:

— Где мама?

Наша добрая мадам Перродон ответила ласково, прибавив несколько утешительных заверений.

Затем я услышала, как она спросила:

— Где я? Что это за место? — а после сказала: — Я не вижу кареты; а Матска, где она?

Мадам отвечала на все её вопросы в той мере, в какой их понимала; и постепенно юная дева вспомнила, как приключилось несчастье, и обрадовалась, узнав, что никто ни в карете, ни при ней не пострадал; а когда услыхала, что мать оставила её здесь до своего возвращения примерно через три месяца, залилась слезами.

Я уже собиралась присоединить свои утешения к утешениям мадам Перродон, как мадемуазель де Лафонтен положила руку мне на плечо и сказала:

— Не подходите, ей сейчас довольно и одного собеседника; малейшее волнение может теперь оказаться для неё непосильным.

«Как только её уложат поудобнее в постель, — подумала я, — я поднимусь к ней в комнату и навещу её».

Отец меж тем послал верхового слугу за доктором, что жил лигах в двух отсюда; и для юной девы приготовляли спальню.

Незнакомка меж тем поднялась и, опираясь на руку мадам, медленно перешла по подъёмному мосту и вступила в замковые ворота.

В зале слуги ожидали, чтобы принять её, и она была тотчас же препровождена в свою комнату. Комната, где мы обыкновенно сидели как в гостиной, длинная, с четырьмя окнами, что выходили поверх рва и подъёмного моста на тот лесной вид, который я только что описала.

Обставлена она старинным резным дубом, с большими резными шкафами, и кресла обиты малиновым утрехтским бархатом. Стены завешаны гобеленами и обрамлены громадными золочёными рамами, фигуры на них в рост человека, в старинных и весьма причудливых нарядах, а изображённые сюжеты — охота, соколиная травля и вообще празднества. Комната не столь величава, чтобы не быть чрезвычайно уютной; и здесь мы пили чай, ибо отец, с обычной своей патриотической склонностью, настаивал, чтобы этот национальный напиток исправно являлся вместе с нашим кофе и шоколадом.

В этот вечер мы сидели здесь и при зажжённых свечах толковали о вечернем приключении.

Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен были обе в нашем обществе. Юная незнакомка, едва улёгшись в постель, погрузилась в глубокий сон; и дамы оставили её на попечении служанки.

— Как вам наша гостья? — спросила я, лишь только мадам вошла. — Расскажите мне о ней всё.

— Она мне чрезвычайно нравится, — отвечала мадам, — я, пожалуй, готова счесть её прелестнейшим созданием, какое я когда-либо видела; примерно ваших лет, и такая кроткая и милая.

— Она положительно прекрасна, — вставила мадемуазель, на мгновение заглянувшая в комнату незнакомки.

— И такой сладкий голос! — прибавила мадам Перродон.

— Заметили ли вы женщину в карете, после того как её подняли, которая не вышла, — осведомилась мадемуазель, — а лишь глядела из окна?

— Нет, мы её не видели.

Тогда она описала отвратительную чёрную женщину в подобии цветного тюрбана на голове, которая всё время глядела из окна кареты, кивая и насмешливо скалясь дамам, со сверкающими глазами и большими белками, стиснув зубы, словно в ярости.

— А заметили ли вы, каким гнусным сбродом были эти слуги? — спросила мадам.

— Да, — сказал мой отец, только что вошедший, — уродливые, висельного вида молодцы, каких я в жизни своей не видывал. Надеюсь, они не ограбят бедную даму в лесу. Однако плуты они ловкие; всё привели в порядок в одну минуту.

— Полагаю, они измучены слишком долгой дорогой, — заметила мадам.

— Помимо злодейского вида, лица их были так странно испиты, темны и угрюмы. Признаюсь, меня разбирает любопытство; но, думаю, юная дева расскажет вам обо всём завтра, если довольно оправится.

— Не думаю, что расскажет, — молвил отец с загадочной улыбкой и лёгким кивком головы, будто знал об этом больше, чем желал нам поведать.

Это лишь пуще раззадорило наше любопытство касательно того, что произошло между ним и дамой в чёрном бархате в кратком, но серьёзном разговоре, непосредственно предшествовавшем её отъезду.

Едва мы остались одни, я принялась умолять его рассказать мне. Долго упрашивать его не пришлось.

— Нет особой причины, отчего бы мне не рассказать тебе. Она выразила нежелание обременять нас заботами о своей дочери, сказав, что здоровье той хрупко и нервы расстроены, но она не подвержена никакого рода припадкам — это она подчеркнула сама — и никаким наваждениям, будучи, по существу, совершенно в здравом уме.

— Как странно всё это говорить! — вмешалась я. — Это было столь излишне.

— Как бы то ни было, это было сказано, — рассмеялся он, — и, поскольку ты желаешь знать всё, что произошло, а произошло, право, весьма немногое, я тебе расскажу. Затем она сказала: «Я совершаю долгое путешествие первостепенной важности, — она подчеркнула это слово, — спешное и тайное; я вернусь за дочерью через три месяца; тем временем она будет хранить молчание о том, кто мы, откуда прибыли и куда держим путь». Вот и всё, что она сказала. Говорила она на чистейшем французском. Произнеся слово «тайное», она умолкла на несколько секунд, глядя сурово, устремив глаза мне в лицо. Мне сдаётся, она придаёт этому большое значение. Ты видела, как быстро она уехала. Надеюсь, я не сделал большой глупости, приняв на себя попечение об этой юной особе.

Что до меня, я была в восторге. Я жаждала увидеть её и поговорить с нею; и лишь дожидалась, покуда доктор мне это позволит. Вам, кто живёт в городах, не вообразить, сколь великим событием бывает появление нового друга в этакой глуши, что окружала нас.

Доктор явился не ранее чем к часу ночи; но я скорее могла бы пешком нагнать карету, в которой умчалась княгиня в чёрном бархате, чем улечься в постель и заснуть.

Когда врач спустился в гостиную, он доложил о своей пациентке весьма благоприятно. Она теперь сидела в постели, пульс её был совершенно ровен, и с виду она была вполне здорова. Она не потерпела никакого увечья, а лёгкое потрясение её нервов миновало вполне безвредно. Разумеется, не будет ничего дурного в том, чтобы я повидала её, коли мы обе того желаем; и, получив это дозволение, я тотчас же послала узнать, позволит ли она мне навестить её на несколько минут в её комнате.

Служанка немедля вернулась и сообщила, что та ничего иного и не желает.

Можете быть уверены, я не замедлила воспользоваться этим позволением.

Наша гостья лежала в одной из красивейших комнат замка. Она была, пожалуй, несколько величава. Против изножья кровати висел мрачный гобелен, изображавший Клеопатру с аспидами у груди; и другие торжественные античные сцены, слегка выцветшие, красовались на прочих стенах. Но золочёной резьбы и богатых, разнообразных красок в иных украшениях комнаты было довольно, чтобы с лихвой искупить сумрачность старинного гобелена.

У изголовья горели свечи. Она сидела в постели; её тонкая миловидная фигура была окутана мягким шёлковым капотом, вышитым цветами и подбитым толстым стёганым шёлком, — тем самым, что мать набросила ей на ноги, когда та лежала на земле.

Что это было такое, что, когда я подошла к постели и только начала своё маленькое приветствие, вдруг лишило меня дара речи и заставило отступить на шаг-другой пред нею? Я скажу вам.

Я увидела то самое лицо, что являлось мне в детстве по ночам, что столь прочно врезалось мне в память и над которым я столько лет так часто размышляла с ужасом, когда никто и не подозревал, о чём я думаю.

Оно было миловидно, даже прекрасно; и когда я впервые узрела его, на нём лежало то же самое печальное выражение.

Но оно почти мгновенно озарилось странной застывшей улыбкой узнавания.

Наступило молчание, длившееся добрую минуту, и наконец она заговорила; я же не могла.

— Как удивительно! — воскликнула она. — Двенадцать лет назад я видела ваше лицо во сне, и с тех пор оно преследует меня.

— Поистине удивительно! — повторила я, с усилием превозмогая ужас, что на время сковал мою речь. — Двенадцать лет назад, в видении ли, наяву ли, я, несомненно, видела вас. Я не могла позабыть вашего лица. Оно с той поры стоит у меня перед глазами.

Улыбка её смягчилась. Всё, что показалось мне в ней странным, исчезло, и теперь и она, и ямочки на её щеках были восхитительно милы и одухотворённы.

Я почувствовала облегчение и продолжала уже более в том духе, какого требовало гостеприимство, — приветствовать её и говорить, сколько радости доставило всем нам её нежданное прибытие и в особенности каким счастьем оно стало для меня.

Говоря это, я взяла её за руку. Я была немного застенчива, как все, кто живёт в уединении, но обстоятельства сделали меня красноречивой и даже смелой. Она пожала мне руку, накрыла её своею, и глаза её вспыхнули, когда, торопливо заглянув мне в лицо, она снова улыбнулась и зарделась.

Она весьма мило отвечала на моё приветствие. Я села подле неё, всё ещё дивясь; и она сказала:

— Я должна поведать вам о своём видении, касающемся вас; это так удивительно, что нам обеим привиделся друг о друге столь живой сон, что каждая узрела — я вас, а вы меня — такими, каковы мы теперь, тогда как обе мы, конечно, были ещё детьми. Я была ребёнком лет шести и очнулась от смутного, тревожного сна, обнаружив себя в комнате, непохожей на мою детскую, неуклюже обшитой каким-то тёмным деревом, с шкафами, кроватями, стульями и скамьями, расставленными по ней. Кровати, как мне показалось, были все пусты, и в самой комнате не было никого, кроме меня; и я, оглядевшись некоторое время и особенно восхитившись железным подсвечником о двух рожках, который я, несомненно, узнала бы вновь, заползла под одну из кроватей, чтобы добраться до окна; но, выбравшись из-под кровати, я услышала, как кто-то плачет; и, подняв глаза, всё ещё стоя на коленях, я увидела вас — совершенно точно вас — такой, какой вижу сейчас; прекрасную юную деву с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, и губами — вашими губами — вас, какова вы здесь.

— Ваш облик пленил меня; я взобралась на кровать и обвила вас руками, и, кажется, мы обе заснули. Меня пробудил крик; вы сидели и кричали. Я испугалась, соскользнула на пол и, как мне показалось, на миг лишилась чувств; а когда пришла в себя, я снова была в своей детской, дома. Вашего лица я с тех пор так и не забыла. Меня не могло бы обмануть простое сходство. Вы — та самая дама, которую я тогда видела.

Теперь настал мой черёд поведать о своём соответственном видении, что я и сделала, к неприкрытому изумлению моей новой знакомой.

— Не знаю, кому из нас следовало бы больше страшиться другой, — сказала она, снова улыбаясь. — Будь вы менее хороши собой, я, думаю, весьма боялась бы вас, но, поскольку вы таковы, какова есть, и обе мы столь юны, я чувствую лишь, что свела с вами знакомство двенадцать лет назад и уже имею право на вашу близость; во всяком случае, кажется, будто нам с самого раннего детства суждено было стать друзьями. Хотела бы я знать, влечёт ли вас ко мне столь же странно, как меня к вам; у меня никогда не было друга — обрету ли я его теперь? — Она вздохнула, и её чудесные тёмные глаза страстно устремились на меня.

По правде говоря, я испытывала к прекрасной незнакомке нечто необъяснимое. Я, как она и сказала, чувствовала, что меня «влечёт к ней», но было в этом и нечто отталкивающее. Однако в этом двойственном чувстве ощущение притяжения безмерно преобладало. Она увлекала и покоряла меня; она была так прекрасна и так неописуемо обаятельна.

Я приметила теперь, как некая истома и изнеможение овладевают ею, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

— Доктор полагает, — прибавила я, — что нынче ночью при вас должна остаться служанка; одна из наших ждёт, и вы найдёте её весьма полезным и тихим созданием.

— Как это мило с вашей стороны, но я не смогла бы уснуть, я никогда не могу спать, когда в комнате кто-то есть. Мне не понадобится никакой помощи — и, признаться ли вам в моей слабости, меня преследует страх перед грабителями. Однажды наш дом ограбили, и двое слуг были убиты, оттого я всегда запираю дверь. Это вошло у меня в привычку — а вы такая добрая, я знаю, что вы простите меня. Я вижу, ключ в замке.

Она на мгновение крепко сжала меня в своих прелестных объятиях и шепнула мне на ухо:

— Доброй ночи, милая, так тяжело расставаться с тобой, но доброй ночи; завтра, только не рано, я снова увижу тебя.

Она со вздохом откинулась на подушку, и её чудесные глаза провожали меня нежным и печальным взором, и она снова прошептала:

— Доброй ночи, дорогой друг.

Юные создания привязываются и даже влюбляются по внезапному порыву. Мне льстила явная, хоть покамест и незаслуженная, нежность, что она мне выказывала. Мне нравилась доверчивость, с какою она сразу приняла меня. Она твёрдо вознамерилась, чтобы мы стали самыми близкими подругами.

Наступил следующий день, и мы встретились вновь. Я была в восторге от своей приятельницы; то есть во многих отношениях.

Облик её ничего не терял при дневном свете — она была, бесспорно, прекраснейшим созданием, какое я когда-либо видела, и неприятное воспоминание о лице, явившемся мне в давнем сне, утратило впечатление первого нежданного узнавания.

Она призналась, что испытала подобное же потрясение при виде меня и в точности ту же слабую неприязнь, что примешивалась к моему восхищению ею. Теперь мы вместе смеялись над нашими минутными ужасами.