Capítulo 21 de 117

Глава 21. Остров Тибулен

Оглушённый и почти задохнувшийся, Дантес всё же сохранил довольно присутствия духа, чтобы задержать дыхание, и, поскольку правая его рука (готовая ко всему) сжимала раскрытый нож, он мигом вспорол мешок, высвободил руку, а затем и всё тело; но, как ни силился он отделаться от ядра, оно продолжало увлекать его вниз. Тогда он изогнулся и отчаянным усилием перерезал верёвку, стягивавшую ему ноги, в то самое мгновение, когда ему уже казалось, что он вот-вот задохнётся. Могучим рывком он вырвался на поверхность моря, а ядро увлекло в бездну мешок, едва не ставший ему саваном.

Дантес подождал лишь, чтобы отдышаться, и снова нырнул, дабы его не заметили. Когда он всплыл во второй раз, он был уже в пятидесяти шагах от того места, где ушёл под воду. Над головой у него простиралось чёрное грозовое небо, по которому ветер гнал облака, изредка приоткрывая мерцающую звезду; впереди лежала бескрайняя водная ширь, мрачная и грозная, чьи волны пенились и рокотали, словно предвещая бурю. Позади, чернее моря, чернее неба, вздымалась призраком громада каменных стен, чьи выступавшие утёсы казались руками, простёртыми, чтобы схватить добычу, а на высочайшей скале горел факел, освещая две фигуры.

Ему почудилось, что эти два силуэта вглядываются в море; должно быть, странные могильщики услышали его крик. Дантес снова нырнул и долго оставался под водой. Для него это было делом нетрудным, ибо, купаясь в бухте перед марсельским маяком, он обыкновенно собирал вокруг себя толпу зрителей и единодушно был признан лучшим пловцом в порту. Когда он всплыл снова, огонь уже исчез.

Теперь надо было определиться, куда плыть. Ближе всех к замку Иф лежат острова Ратонно и Помег, но Ратонно и Помег обитаемы, как и островок Дом. Оставались, стало быть, Тибулен и Лемер — самые безопасные для затеи Дантеса. Острова Тибулен и Лемер отстоят от замка Иф на добрую лигу; и всё же Дантес решил направиться к ним. Но как найти дорогу во мраке ночи?

В эту минуту он увидел огонь Планье, сиявший перед ним, словно звезда. Оставляя этот огонь справа, он держал остров Тибулен немного слева; стало быть, свернув влево, он найдёт его. Но, как мы сказали, от замка Иф до этого острова было не меньше лиги. Часто в тюрьме Фариа говорил ему, видя его праздным и бездеятельным:

— Дантес, не поддавайтесь этой вялости; вы утонете, если задумаете бежать, ведь ваши силы не упражнялись как следует и не готовы к напряжению.

Эти слова звенели в ушах Дантеса даже под волнами; он поспешил рассечь их, чтобы проверить, не утратил ли своей силы. С радостью он убедился, что заточение ничуть не отняло у него мощи и что он по-прежнему властен над стихией, на лоне которой столько раз резвился мальчишкой.

Страх, этот неотступный преследователь, сковывал усилия Дантеса. Он вслушивался в малейший звук и всякий раз, поднявшись на гребень волны, окидывал взглядом горизонт и старался пронзить темноту. Ему чудилось, будто каждая волна за спиной — это гонящаяся за ним лодка, и он удваивал усилия, стремительно удаляясь от замка, но истощая свои силы. Он плыл всё дальше, и грозный замок уже растворился во мраке. Он не видел его, но чувствовал его присутствие.

Так прошёл час, и всё это время Дантес, воодушевлённый чувством свободы, продолжал рассекать волны.

— Посмотрим, — сказал он, — я плыву уже больше часа, но ветер встречный и замедлил мой ход; однако, если я не ошибаюсь, я должен быть близ Тибулена. А что, если я ошибся?

Дрожь пробежала по его телу. Он попробовал держаться на воде стоя, чтобы отдохнуть; но море было слишком бурным, и он понял, что не сможет прибегнуть к этому способу передохнуть.

— Что ж, — сказал он, — я буду плыть, пока не выбьюсь из сил или пока меня не схватит судорога, и тогда пойду ко дну, — и он рванулся вперёд с энергией отчаяния.

Внезапно небо показалось ему ещё темнее и гуще, и тяжёлые тучи будто устремились на него; в тот же миг он ощутил острую боль в колене. На мгновение ему почудилось, что в него выстрелили, и он прислушался, ожидая грохота; но не услышал ничего. Тогда он вытянул руку, наткнулся на препятствие и, сделав ещё один взмах, понял, что достиг берега.

Перед ним вздымалась причудливая громада скал, более всего похожая на исполинский костёр, окаменевший в миг самого яростного своего пыла. Это был остров Тибулен. Дантес поднялся, сделал несколько шагов и с горячей благодарственной молитвой растянулся на граните, показавшемся ему мягче пуха. Затем, невзирая на ветер и дождь, он погрузился в глубокий, сладкий сон полного изнеможения. Час спустя Эдмона разбудил раскат грома. Буря вырвалась на волю и била по воздуху своими могучими крылами; время от времени молния прочерчивала небеса, точно огненный змей, освещая тучи, катившиеся исполинскими хаотичными валами.

Дантес не обманулся — он достиг первого из двух островов, и это в самом деле был Тибулен. Он знал, что остров этот бесплоден и лишён убежища; но, как только море успокоится, он решил снова броситься в волны и доплыть до Лемера, столь же голого, однако более обширного и, стало быть, более пригодного, чтобы укрыться.

Нависшая скала предложила ему временное пристанище, и едва он успел им воспользоваться, как буря разразилась во всей своей ярости. Эдмон чувствовал, как дрожит скала, под которой он лежал; волны, разбиваясь о неё, обдавали его брызгами. Он был в надёжном укрытии, и всё же голова у него кружилась среди сражения стихий и слепящего блеска молний. Ему казалось, что остров сотрясается до самого основания и что он, точно судно на якоре, вот-вот сорвётся с причала и унесёт его в самое сердце бури.

Тут он вспомнил, что не ел и не пил уже целые сутки. Он протянул руки и жадно напился дождевой воды, скопившейся в углублении скалы.

Когда он поднялся, вспышка молнии, будто расколовшая самые дальние выси небес, озарила тьму. При её свете, между островом Лемер и мысом Круазель, в четверти лиги от себя, Дантес увидел рыбацкую лодку, стремительно несомую, точно призрак, силою ветра и волн. Секунду спустя он увидел её снова, приближавшуюся с ужасающей быстротой. Дантес закричал во весь голос, чтобы предупредить их об опасности, но они и сами её видели. Новая вспышка явила ему четырёх человек, цеплявшихся за разбитую мачту и снасти, тогда как пятый держался за сломанный руль. Люди эти, без сомнения, заметили его, ибо их крики донёс до его ушей ветер. Над расщеплённой мачтой билась изодранная в клочья парусина; вдруг ещё удерживавшие её канаты лопнули, и она исчезла во мраке ночи, точно огромная морская птица.

В то же мгновение раздался яростный треск и крики о помощи. Дантес со своего скалистого насеста увидел разбитое судно, а среди обломков — качавшиеся на волнах тела несчастных матросов. Затем всё снова погрузилось во мрак.

Дантес сбежал вниз по скалам, рискуя сам разбиться вдребезги; он прислушивался, он шарил вокруг, но ничего не услышал и не увидел — крики смолкли, а буря всё бушевала. Мало-помалу ветер стих, огромные серые тучи покатились к западу, и голубой небосвод заблистал яркими звёздами. Вскоре на горизонте показалась красная полоса, волны побелели, свет заиграл на них и позолотил их пенистые гребни. Настал день.

Дантес стоял безмолвный и недвижный перед этим величественным зрелищем, словно видел его впервые; и в самом деле, с той поры как он попал в заточение в замке Иф, он забыл, что подобные картины вообще существуют. Он повернулся к крепости и оглядел море и сушу. Угрюмое строение вздымалось из лона океана с внушительным величием и, казалось, господствовало над всей картиной. Было около пяти часов. Море всё успокаивалось.

«Часа через два или три, — думал Дантес, — тюремщик войдёт в мою камеру, найдёт тело моего бедного друга, узнает его, тщетно станет искать меня и поднимет тревогу. Тогда обнаружат подкоп; тех, кто бросил меня в море и, должно быть, слышал мой крик, начнут допрашивать. Тогда лодки с вооружёнными солдатами пустятся в погоню за жалким беглецом. Пушка предупредит всех, чтобы никто не давал приюта человеку, что бродит голый и голодный. Марсельская полиция будет начеку на суше, а комендант станет преследовать меня по морю. Мне холодно, я голоден. Я потерял даже нож, что спас меня. О боже, довольно я, право, выстрадал! Сжалься надо мной и сделай для меня то, чего я не в силах сделать сам».

Едва Дантес (с глазами, обращёнными к замку Иф) произнёс эту молитву, как увидел за дальней оконечностью острова Помег небольшое судно с латинским парусом, скользившее по морю, точно чайка в поисках добычи; и своим глазом моряка он распознал в нём генуэзскую тартану. Она выходила из марсельской гавани и быстро уходила в открытое море, рассекая волны острым носом.

— О, — воскликнул Эдмон, — подумать только, через полчаса я мог бы добраться до неё, если бы не боялся, что меня начнут допрашивать, разоблачат и отправят обратно в Марсель! Что мне делать? Какую историю выдумать? Под видом прибрежной торговли эти люди на деле контрабандисты и скорее продадут меня, чем совершат доброе дело. Надо ждать. Но я не могу — я умираю с голоду. Через несколько часов силы мои иссякнут совсем; к тому же, быть может, меня ещё не хватились в крепости. Я могу сойти за одного из матросов, потерпевших крушение минувшей ночью. Моей истории поверят, ведь не осталось никого, кто бы мог меня опровергнуть.

С этими словами Дантес взглянул на то место, где потерпела крушение рыбачья лодка, и вздрогнул. Красный колпак одного из матросов повис на выступе скалы, а обломки, составлявшие часть корабельного киля, качались у подножия утёса. В одно мгновение план Дантеса созрел. Он подплыл к колпаку, надел его на голову, ухватился за одно из брёвен и пустился вплавь так, чтобы пересечь путь, которым шло судно.

— Я спасён! — прошептал он. И эта уверенность вернула ему силы.

Вскоре он увидел, что судно, идя против ветра, лавирует между замком Иф и башней Планье. С минуту он опасался, как бы оно, вместо того чтобы держаться берега, не ушло в открытое море; но вскоре понял, что она пройдёт, как большинство судов, идущих в Италию, между островами Жарос и Каласерень.

Меж тем судно и пловец мало-помалу сближались, и на одном из галсов тартана прошла в четверти мили от него. Он поднялся на волне, подавая знаки бедствия; но никто на борту его не заметил, и судно легло на другой галс. Дантес закричал бы, но знал, что ветер заглушит его голос.

Вот тогда-то он и порадовался, что предусмотрительно взял бревно, ибо без него он, пожалуй, не сумел бы добраться до судна — а уж вернуться на берег, если бы ему не удалось привлечь внимание, наверняка не смог бы.

Дантес, хотя и был почти уверен, каким курсом пойдёт судно, всё же тревожно следил за ним, пока оно не повернуло и не двинулось к нему. Тогда он поплыл вперёд; но, прежде чем они успели сойтись, судно снова переменило курс. Отчаянным усилием он приподнялся до половины из воды, размахивая колпаком и издавая громкий крик, каким перекликаются моряки. На этот раз его и увидели, и услышали, и тартана тотчас же повернула к нему. В то же время он увидел, что на судне готовятся спустить шлюпку.

Мгновение спустя шлюпка, в которой гребли двое, стремительно двинулась к нему. Дантес отпустил бревно, которое теперь счёл ненужным, и энергично поплыл им навстречу. Но он слишком понадеялся на свои силы и тут-то понял, как выручало его бревно. Руки у него онемели, ноги утратили гибкость, и он едва дышал.

Он крикнул снова. Оба матроса удвоили усилия, и один из них крикнул по-итальянски:

— Держись!

Слово это достигло его слуха в тот миг, когда над его головой прокатилась волна, которую у него уже недоставало сил преодолеть. Он снова всплыл на поверхность, забился последним отчаянным усилием утопающего, издал третий крик и почувствовал, что идёт ко дну, словно роковое ядро снова было привязано к его ногам. Вода сомкнулась над его головой, и небо посерело. Судорожное движение опять вынесло его на поверхность. Он почувствовал, что его схватили за волосы, а затем уже ничего не видел и не слышал. Он лишился чувств.

Открыв глаза, Дантес обнаружил, что лежит на палубе тартаны. Первой его заботой было увидеть, каким курсом они идут. Они быстро оставляли позади замок Иф. Дантес был так измучен, что вырвавшееся у него восклицание радости приняли за вздох.

Как мы уже сказали, он лежал на палубе. Один матрос растирал ему тело шерстяной тканью; другой, в котором он узнал того, кто крикнул «Держись!», подносил к его губам флягу с ромом; а третий, старый моряк, разом и лоцман, и капитан, глядел на него с той себялюбивой жалостью, какую люди испытывают к беде, которой сами избегли вчера и которая может настигнуть их завтра.

Несколько капель рома вернули угасшую было жизнь, а растирание вернуло его членам упругость.

— Кто ты такой? — спросил лоцман на дурном французском языке.

— Я, — ответил Дантес на скверном итальянском, — мальтийский моряк. Мы шли из Сиракуз с грузом зерна. Вчерашняя буря застигла нас у мыса Моржиу, и мы разбились об эти скалы.

— Откуда ты приплыл?

— Вон с тех скал, за которые мне посчастливилось уцепиться, тогда как наш капитан и все прочие погибли. Я увидел ваше судно и, страшась остаться и сгинуть на этом пустынном острове, бросился вплавь на обломке снасти, чтобы попытаться перерезать вам путь. Вы спасли мне жизнь, и я благодарю вас, — продолжал Дантес. — Я уже шел ко дну, когда один из ваших матросов схватил меня за волосы.

— Это был я, — сказал матрос с открытым и мужественным лицом, — и вовремя, ибо ты уже погружался.

— Да, — ответил Дантес, протягивая ему руку, — благодарю тебя еще раз.

— А ведь я едва не заколебался, — заметил матрос. — С этакой бородой в шесть дюймов да волосами в целый фут ты смахивал скорее на разбойника, чем на честного человека.

Дантес вспомнил, что за все время, проведенное в замке Иф, ему ни разу не стригли ни волос, ни бороды.

— Да, — сказал он, — я дал обет Богоматери Гротской не стричь ни волос, ни бороды десять лет, если она спасет меня в час опасности; но сегодня срок обета истекает.

— Ну а что же нам с тобою делать? — спросил капитан.

— Увы, что вам будет угодно. Мой капитан погиб, я сам едва спасся; но я хороший моряк. Высадите меня в первом порту, куда зайдете; работу я себе всегда сыщу.

— Ты знаешь Средиземное море?

— Я плаваю по нему с детства.

— Знаешь лучшие гавани?

— Найдется немного портов, в которые я не сумел бы войти или из которых не вышел бы с завязанными глазами.

— Послушайте, капитан, — сказал матрос, кричавший Дантесу «Держись!», — если он говорит правду, что мешает ему остаться с нами?

— Если он говорит правду, — усомнился капитан. — Но в его нынешнем положении человек наобещает чего угодно, а сдержит ли слово потом — как выйдет.

— Я сделаю больше, чем обещаю, — сказал Дантес.

— Посмотрим, — с улыбкой ответил тот.

— Куда вы идете? — спросил Дантес.

— В Ливорно.

— Тогда почему, вместо того чтобы так часто лавировать, вы не идете круче к ветру?

— Потому что мы налетели бы прямо на остров Рион.

— Вы пройдете от него в двадцати саженях.

— Становись к рулю, и посмотрим, что ты умеешь.

Юноша взялся за руль, попробовал, послушно ли судно повинуется рулю, и, убедившись, что хотя оно и не из первоклассных, но все же довольно послушно, скомандовал:

— К шкотам! — Четверо матросов, составлявших экипаж, повиновались, а лоцман наблюдал. — Выбирай втугую!

Они повиновались.

— Крепи! — Этот приказ также был исполнен, и судно прошло, как и предсказал Дантес, в двадцати саженях с наветренной стороны.

— Браво! — сказал капитан.

— Браво! — повторили матросы. И все они с изумлением глядели на этого человека, во взгляде которого теперь светился ум, а в теле чувствовалась сила, какой они в нем и не подозревали.

— Видите, — сказал Дантес, отходя от руля, — я могу вам пригодиться, по крайней мере на время плавания. Если в Ливорно я вам не понадоблюсь, вы меня там оставите, а я из первого же заработка расплачусь с вами за еду и за одежду, которую вы мне одолжите.

— Ну что ж, — сказал капитан, — мы отлично поладим, если только ты будешь разумен.

— Дайте мне то же, что даете другим, и все будет в порядке, — ответил Дантес.

— Это несправедливо, — сказал матрос, спасший Дантеса, — ведь ты знаешь больше нашего.

— А тебе-то что за дело, Джакопо? — возразил капитан. — Всякий волен запрашивать, сколько ему угодно.

— Что правда, то правда, — согласился Джакопо, — я лишь высказал свое мнение.

— Ну, ты бы лучше сделал, если бы отыскал ему куртку и штаны, коли они у тебя есть.

— Нет, — сказал Джакопо, — но у меня найдется рубаха да пара штанов.

— Больше мне ничего и не надо, — прервал его Дантес. Джакопо нырнул в трюм и вскоре вернулся с тем, что было нужно Эдмону.

— Ну, теперь тебе еще что-нибудь нужно? — спросил хозяин судна.

— Кусок хлеба да еще стаканчик того превосходного рома, что я уже отведал, ибо я давно не ел и не пил. — Он не притрагивался к пище сорок часов. Ему принесли кусок хлеба, а Джакопо протянул флягу.

— Лево руля! — крикнул капитан рулевому. Дантес глянул в ту сторону, поднося флягу к губам, да так и замер с рукой на полпути.

— Эге! Что там стряслось в замке Иф? — сказал капитан.

Легкое белое облачко, привлекшее внимание Дантеса, увенчало вершину бастиона замка Иф. В тот же миг донесся глухой звук пушечного выстрела. Матросы переглянулись.

— Что это? — спросил капитан.

— Из замка Иф бежал узник, и они палят из сигнальной пушки, — ответил Дантес. Капитан взглянул на него, но тот уже поднес ром к губам и пил его с таким спокойствием, что подозрения, если они и были у капитана, тотчас угасли.

— Крепкий же ром! — сказал Дантес, отирая лоб рукавом.

— Как бы там ни было, — пробормотал капитан про себя, — если это и вправду он, тем лучше, ибо я сделал редкое приобретение.

Сославшись на усталость, Дантес попросил дозволения стать к рулю; рулевой, обрадованный тем, что его сменяют, взглянул на капитана, и тот кивком дал понять, что руль можно уступить новому товарищу. Так Дантес получил возможность не сводить глаз с Марселя.

— Какое сегодня число? — спросил он у Джакопо, усевшегося рядом с ним.

— Двадцать восьмое февраля.

— А год?

— Как — год? Ты спрашиваешь, какой год?

— Да, — ответил юноша, — я спрашиваю, какой нынче год!

— Так ты и это забыл?

— Я нынче ночью так напугался, — ответил Дантес, улыбаясь, — что чуть было не лишился памяти. Я спрашиваю тебя, какой нынче год?

— Тысяча восемьсот двадцать девятый, — ответил Джакопо.

Четырнадцать лет, день в день, минуло со времени ареста Дантеса. Ему было девятнадцать, когда он вошел в замок Иф; ему было тридцать три, когда он оттуда бежал. Скорбная улыбка тронула его лицо; он спрашивал себя, что сталось с Мерседес, которая, верно, считает его мертвым. Потом глаза его вспыхнули ненавистью при мысли о трех людях, обрекших его на столь долгое и мучительное заточение. Он вновь произнес против Данглара, Фернана и Вильфора клятву беспощадной мести, которую дал себе в темнице.

И клятва эта была уже не пустой угрозой, ибо самому быстроходному судну на Средиземном море не под силу было бы настигнуть маленькую тартану, которая, распустив все паруса, летела по ветру к Ливорно.