Capítulo 20 de 117

Глава 20. Кладбище замка Иф

На кровати, вытянувшись во всю длину и слабо освещённый бледным светом, лившимся из окна, лежал холщовый мешок, и под его грубыми складками угадывались очертания длинного, окоченевшего тела; то был последний саван Фариа — саван, который, по словам тюремщика, стоил так дёшево. Всё было готово. Между Дантесом и его старым другом встала преграда. Больше не мог Эдмон заглянуть в эти широко раскрытые глаза, что, казалось, проникали в тайны смерти; больше не мог сжать руку, столько сделавшую, чтобы благословить его существование. Фариа, благодетельный и весёлый спутник, с которым он привык жить в такой близости, больше не дышал. Дантес сел на край этого страшного ложа и погрузился в мрачное, тоскливое раздумье.

Один! Он снова остался один! Снова обречён на молчание — снова лицом к лицу с небытием! Один! — никогда больше не увидеть лица, никогда больше не услышать голоса единственного человека, связывавшего его с землёй! И не лучше ли, в конце концов, участь Фариа — разрешить загадку жизни у самого её истока, пусть даже ценою ужасных страданий?

Мысль о самоубийстве, которую отгонял и держал вдали своим бодрым присутствием его друг, теперь витала, точно призрак, над мёртвым телом аббата.

— Если бы я мог умереть, — сказал он, — я пошёл бы туда, куда ушёл он, и непременно снова обрёл бы его. Но как умереть? Это очень просто, — продолжал он с улыбкой. — Я останусь здесь, брошусь на первого, кто откроет дверь, задушу его, и тогда меня отправят на гильотину.

Но чрезмерное горе подобно буре на море, где утлое судёнышко швыряет из бездны на самый гребень волны. Дантес отшатнулся от мысли о такой позорной смерти и внезапно перешёл от отчаяния к пылкой жажде жизни и свободы.

— Умереть? О нет, — воскликнул он, — не умирать теперь, после того как я жил и страдал так долго и так много! Умереть? Да, если бы я умер годы назад; но умереть сейчас — значило бы и вправду уступить насмешке судьбы. Нет, я хочу жить, я буду бороться до самого конца; я ещё верну себе счастье, которого меня лишили. Прежде чем умереть, я не должен забывать, что мне надо покарать моих палачей, а быть может — кто знает, — и вознаградить кое-каких друзей. Но здесь меня забудут, и я умру в своей темнице, как Фариа.

Сказав это, он умолк и застыл, глядя прямо перед собой, словно поражённый странной и удивительной мыслью. Вдруг он поднялся, поднёс руку ко лбу, будто у него закружилась голова, дважды или трижды прошёлся по темнице и резко остановился у кровати.

— Боже правый! — пробормотал он. — Откуда пришла эта мысль? Не от тебя ли она? Раз из этой темницы свободно выходят одни лишь мёртвые, займу же я место мёртвого!

Не давая себе времени передумать и, более того, чтобы не позволить мыслям своим отвлечься от отчаянного решения, он склонился над жутким саваном, вспорол его ножом, который смастерил Фариа, вытащил тело из мешка, пронёс его по подземному ходу в свою камеру, уложил на своё ложе, обвязал ему голову тряпкой, которую сам носил по ночам, укрыл своим одеялом, ещё раз поцеловал ледяной лоб, тщетно попытался закрыть упрямые глаза, что глядели с ужасающим блеском, повернул голову к стене, чтобы тюремщик, принеся вечернюю трапезу, подумал, будто он спит, как то нередко бывало, снова вошёл в подземный ход, придвинул кровать к стене, вернулся в другую камеру, достал из тайника иглу и нитку, сбросил свои лохмотья, чтобы под грубым холстом ощущалось лишь голое тело, забрался в мешок, улёгся в той позе, в какой лежал покойник, и зашил отверстие мешка изнутри.

Его выдало бы биение сердца, если бы по какой-нибудь злополучной случайности тюремщики вошли в эту минуту. Дантес мог бы дождаться окончания вечернего обхода, но боялся, как бы комендант не переменил своего решения и не приказал вынести тело раньше. В таком случае его последняя надежда рухнула бы.

Теперь его план был окончательно готов, и вот что он намеревался сделать. Если, пока его будут нести, могильщики обнаружат, что несут живого вместо мёртвого, Дантес не даст им времени опомниться, а одним быстрым взмахом ножа вспорет мешок сверху донизу и, воспользовавшись их испугом, убежит; если же они попытаются его схватить, он пустит нож в ход посерьёзнее.

Если же его отнесут на кладбище и опустят в могилу, он даст засыпать себя землёй, а потом, так как дело будет ночью, могильщики не успеют повернуться к нему спиной, как он выберется сквозь рыхлую почву и убежит. Он надеялся, что тяжесть земли будет не столь велика, чтобы он не смог с нею совладать. Если же его на этом поймают и земля окажется слишком тяжела, он задохнётся — что ж, тем лучше, всему настанет конец.

Дантес не ел со вчерашнего вечера, но о голоде не помышлял и сейчас о нём не думал. Положение его было слишком шатко, чтобы оставить время для какой-либо иной мысли, кроме одной.

Первая опасность, которой подвергался Дантес, состояла в том, что тюремщик, принеся ему ужин в семь часов, мог заметить подмену; к счастью, раз двадцать, по крайней мере, из мизантропии или усталости Дантес принимал тюремщика лёжа в постели, и тогда тот ставил хлеб и суп на стол и уходил, не говоря ни слова. На этот раз тюремщик мог оказаться не так молчалив, как обычно, заговорить с Дантесом и, не получив ответа, подойти к кровати и всё обнаружить.

Когда пробило семь часов, для Дантеса начались подлинные муки. Одной рукой он прижимал сердце, силясь унять его биение, а другой отирал пот с висков. Временами дрожь пробегала по всему его телу, и сердце сжималось ледяными тисками. Тогда ему казалось, что он умирает. Однако часы проходили без всяких необычных тревог, и Дантес понял, что миновал первую опасность. То было доброе предзнаменование.

Наконец, около того часа, что назначил комендант, на лестнице послышались шаги. Эдмон почувствовал, что настала решающая минута, собрал всё своё мужество, затаил дыхание и был бы счастлив, если бы мог заодно унять и биение крови в жилах. Шаги — их было двое — остановились у двери, и Дантес догадался, что за ним пришли двое могильщиков; догадка эта вскоре обратилась в уверенность, когда он услышал стук поставленных на пол носилок.

Дверь отворилась, и сквозь грубый мешок, покрывавший Дантеса, до его глаз дошёл тусклый свет; он увидел, как две тени приблизились к его кровати, а третья осталась у двери с факелом в руке. Двое мужчин, подойдя к концам кровати, взяли мешок за края.

— А тяжёл, однако, для старика, да ещё худого, — сказал один, поднимая изголовье.

— Говорят, каждый год прибавляет полфунта к весу костей, — отозвался другой, приподнимая ноги.

— Ты завязал узел? — спросил первый.

— К чему тащить лишнюю тяжесть? — последовал ответ. — Успею завязать, когда придём на место.

— Да, ты прав, — согласился товарищ.

«Какой ещё узел?» — подумал Дантес.

Мнимого покойника положили на носилки. Эдмон напрягся, чтобы играть роль мертвеца, и вот шествие, освещаемое человеком с факелом, шедшим впереди, стало подниматься по лестнице. Вдруг Дантес ощутил свежий и резкий ночной воздух и понял, что дует мистраль. То было чувство, в котором странно смешались наслаждение и боль.

Носильщики прошли шагов двадцать, потом остановились и поставили носилки на землю. Один из них отошёл, и Дантес услышал, как его башмаки стучат по мостовой.

«Где я?» — спросил он себя.

— Право же, ноша не из лёгких! — сказал другой носильщик, присаживаясь на край носилок.

Первым побуждением Дантеса было бежать, но, к счастью, он не решился на это.

— Посвети-ка нам, — сказал этот носильщик, — не то я нипочём не найду того, что ищу.

Человек с факелом исполнил просьбу, хоть и высказанную не самым учтивым образом.

«Что он там может искать? — подумал Эдмон. — Верно, лопату».

Возглас удовлетворения возвестил, что могильщик нашёл предмет своих поисков.

— Вот наконец, — сказал он, — да и то не без труда.

— Да, — был ответ, — но от ожидания оно ничего не потеряло.

С этими словами он подошёл к Эдмону, который услышал, как рядом с ним положили что-то тяжёлое, металлическое, и в тот же миг ему вокруг ног обвили верёвку с внезапной и мучительной силой.

— Ну что, завязал узел? — осведомился могильщик, наблюдавший за работой.

— Да, и притом покрепче, могу тебя уверить, — прозвучало в ответ.

— Тогда пошли.

И носилки снова подняли и двинулись дальше.

Они прошли ещё шагов пятьдесят, потом остановились, чтобы отпереть дверь, и снова тронулись в путь. Пока они шли, до слуха Дантеса отчётливо доносился шум волн, разбивавшихся о скалы, на которых воздвигнут замок.

— Скверная погодка! — заметил один из носильщиков. — Не самая приятная ночь, чтобы искупаться в море.

— Что и говорить, аббату есть все шансы промокнуть, — сказал другой; и раздался взрыв грубого хохота.

Дантес не понял шутки, но волосы у него встали дыбом.

— Ну вот, наконец-то пришли, — сказал один из них.

— Ещё немного, ещё немного, — сказал другой. — Ты же отлично знаешь, что прошлого недонесли, он застрял на полдороге, шмякнулся о скалы, и комендант на другой день сказал нам, что мы разгильдяи.

Они поднялись ещё на пять-шесть ступеней, и тут Дантес почувствовал, что его взяли — один за голову, другой за ноги — и принялись раскачивать взад и вперёд.

— Раз! — сказали могильщики. — Два! Три!

И в тот же миг Дантес ощутил, что его швырнули в воздух, как подбитую птицу, и он полетел вниз, вниз, с быстротой, от которой стыла кровь. Хотя его увлекала книзу тяжесть, ускорявшая стремительное падение, ему казалось, будто оно длится целый век. Наконец с ужасающим всплеском он стрелой вонзился в ледяную воду и в тот же миг издал пронзительный крик, тотчас заглушённый погружением под волны.

Дантеса бросили в море, и на дно его увлекло тридцатишестифунтовое ядро, привязанное к ногам.

Море — вот кладбище замка Иф.