Capítulo 115 de 117

Глава 115. Меню Луиджи Вампы

Мы пробуждаемся от всякого сна, кроме того единственного, которого страшился Данглар. Он пробудился. Парижанину, привыкшему к шёлковым занавесям, к стенам, обитым бархатом, к мягкому благоуханию тлеющих поленьев, белый дымок которых изящными завитками расходится по комнате, вид выбеленной известью каморки, представшей его глазам при пробуждении, показался продолжением какого-то тягостного сна. Но в подобном положении одного мгновения довольно, чтобы самое стойкое сомнение обратилось в уверенность.

— Да, да, — пробормотал он, — я в руках разбойников, о которых говорил Альбер де Морсер.

Первой его мыслью было вздохнуть, дабы удостовериться, не ранен ли он. Это он позаимствовал из «Дон Кихота» — единственной книги, какую он в жизни прочёл, но которую всё же смутно припоминал.

— Нет, — воскликнул он, — они меня не ранили, но, быть может, обобрали!

И он сунул руки в карманы. Всё оказалось нетронуто: сто луидоров, отложенных им на дорогу из Рима в Венецию, лежали в кармане панталон, а в кармане сюртука он нашёл небольшой бумажник с аккредитивом на пять миллионов пятьдесят тысяч франков.

— Странные бандиты! — воскликнул он. — Они оставили мне и кошелёк, и бумажник. Как я и говорил вчера вечером, они намереваются взять за меня выкуп. Э, да вот и мои часы! Погляжу-ка, который час.

Часы Данглара, репетир работы Бреге, которые он старательно завёл накануне вечером, пробили половину шестого. Без них Данглар совершенно не знал бы, который час, ибо дневной свет не проникал в его каморку. Потребовать ли ему объяснения у бандитов или же терпеливо дождаться, когда они сами предложат его? Последнее показалось ему наиболее благоразумным, и он прождал до двенадцати часов. Всё это время у его двери сторожил часовой, которого сменили в восемь часов.

Данглару вдруг сильно захотелось увидеть того, кто нёс над ним караул. Он заметил, что несколько лучей — не дневного света, но света лампы — пробивалось сквозь плохо пригнанные доски двери; он приблизился как раз в ту минуту, когда разбойник подкреплялся глотком водки, которая, благодаря кожаной фляге, её содержавшей, распространяла запах, крайне неприятный Данглару.

— Фу! — воскликнул он и отступил в дальний угол своей каморки.

В полдень этого человека сменил другой страж, и Данглар, желая взглянуть на нового своего сторожа, снова подошёл к двери.

Это был атлетически сложённый, исполинского роста бандит с большими глазами, толстыми губами и приплюснутым носом; его рыжие волосы падали на плечи растрёпанными прядями, подобно змеям.

— Ага! — воскликнул Данглар. — Этот молодец больше похож на людоеда, чем на что-либо иное; впрочем, я, пожалуй, слишком стар и жёсток, чтобы прийтись по вкусу!

Как видим, Данглар сохранил достаточно хладнокровия, чтобы шутить; в то же время, словно опровергая людоедские наклонности, разбойник достал из своей сумы чёрного хлеба, сыру и луковицу и принялся всё это жадно уплетать.

— Провалиться мне на этом месте, — сказал Данглар, разглядывая обед бандита сквозь щели двери, — провалиться мне, если я в силах понять, как можно есть этакую дрянь!

И он отошёл, чтобы усесться на свою козью шкуру, напомнившую ему запах водки.

Но тайны природы непостижимы, и даже в самой грубой пище кроются известные соблазны, неотразимо взывающие к постящемуся желудку. Данглар почувствовал, что и его собственный не слишком полон в эту минуту, и мало-помалу разбойник стал казаться ему не столь безобразным, хлеб — не столь чёрным, а сыр — более свежим; что же до этих отвратительных, простонародных луковиц, то они напомнили ему о неких соусах и гарнирах, которые его повар готовил самым отменным образом всякий раз, когда он говорил: «Господин Денизо, приготовьте-ка мне сегодня недурное фрикасе». Он встал и постучал в дверь; бандит поднял голову. Данглар понял, что услышан, и удвоил свои удары.

— Che cosa? — спросил бандит.

— Ну же, ну же, — сказал Данглар, барабаня пальцами по двери, — я полагаю, самое время подумать о том, чтобы дать мне поесть!

Но то ли он его не понял, то ли не получил никаких распоряжений относительно пропитания Данглара, только великан, не ответив, продолжал свой обед. Самолюбие Данглара было задето, и, не желая быть обязанным этому грубияну, банкир снова бросился на свою козью шкуру и не проронил больше ни слова.

Прошло четыре часа, и великана сменил другой бандит. Данглар, который действительно начал испытывать некоторое сосание под ложечкой, тихонько поднялся, снова приложил глаз к щели двери и узнал смышлёное лицо своего провожатого. Это и в самом деле был Пеппино, готовившийся заступить на караул со всеми возможными удобствами: он уселся напротив двери и поставил себе между колен глиняную миску с горохом, тушённым со шпиком. Рядом с миской он поместил также хорошенькую корзиночку виноградных гроздей из Веллетри и флягу орвьето. Пеппино решительно был гурманом. Данглар наблюдал за этими приготовлениями, и у него потекли слюнки.

— Ну-с, — сказал он себе, — попробую, окажется ли этот сговорчивее прежнего.

И он тихонько постучал в дверь.

— On y va (иду), — воскликнул Пеппино, который, часто бывая в доме синьора Пастрини, превосходно понимал французский со всеми его оборотами.

Данглар тотчас узнал в нём человека, столь яростно кричавшего ему: «Убери голову!» Но теперь было не время для попрёков, а потому он принял самый любезный вид и с приветливой улыбкой сказал:

— Простите, сударь, но неужели мне так и не дадут пообедать?

— Ваше сиятельство, никак, изволили проголодаться?

— «Никак, проголодался», — недурно сказано, когда я двадцать четыре часа не ел! — пробормотал Данглар. Затем прибавил вслух: — Да, сударь, я голоден — очень голоден.

— И вашему сиятельству угодно поесть?

— Немедленно, если возможно.

— Нет ничего проще, — сказал Пеппино. — Здесь можно получить всё, что угодно; разумеется, за плату, как это водится у честных людей.

— Разумеется! — воскликнул Данглар. — Хотя, по справедливости, те, кто вас хватает и сажает под замок, должны были бы, по меньшей мере, вас кормить.

— Таков не наш обычай, ваше сиятельство, — сказал Пеппино.

— Скверный довод, — отвечал Данглар, рассчитывавший задобрить своего стража, — но так и быть, я согласен. Подайте мне обед!

— Сию минуту! Чего изволит ваше сиятельство?

И Пеппино поставил миску наземь, так что пар поднялся прямо к ноздрям Данглара.

— Приказывайте.

— У вас тут есть кухни?

— Кухни? Разумеется — и притом полностью оборудованные.

— И повара?

— Отменные!

— Что ж, курицу, рыбу, дичь — мне всё равно, лишь бы поесть.

— Как будет угодно вашему сиятельству. Вы, кажется, сказали — курицу?

— Да, курицу.

Пеппино, обернувшись, крикнул:

— Курицу для его сиятельства!

Голос его ещё отдавался эхом под сводами, когда появился красивый, стройный, полуобнажённый юноша, несший на голове курицу на серебряном блюде, не придерживая его руками.

— Я мог бы вообразить, будто нахожусь в «Кафе де Пари», — пробормотал Данглар.

— Вот, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, беря курицу у молодого бандита и ставя её на источенный червями стол, который вместе с табуретом и постелью из козьей шкуры составлял всё убранство каморки. Данглар попросил нож и вилку.

— Извольте, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, подавая ему маленький тупой ножик и вилку из самшита. Данглар взял нож в одну руку, вилку в другую и уже собирался разрезать курицу.

— Простите, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, кладя руку на плечо банкира, — здесь платят прежде, чем поесть. Гость может остаться недоволен, и…

— Ага, — подумал Данглар, — это уже не так похоже на Париж, разве только тем, что меня, чего доброго, обдерут как липку! Ну да ничего, я всё улажу. Я всегда слышал, как дёшева в Италии птица; должно быть, курица в Риме стоит су двенадцать. Вот, — сказал он, бросая луидор.

Пеппино подобрал луидор, и Данглар снова приготовился резать курицу.

— Погодите минутку, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, поднимаясь, — вы ещё мне кое-что должны.

— Так и есть, обдерут как липку, — подумал Данглар; но, решив воспротивиться вымогательству, сказал: — Ну-с, сколько же я вам должен за эту курицу?

— Ваше сиятельство дали мне луидор в задаток.

— Луидор в задаток за курицу?

— Именно так; и теперь ваше сиятельство должны мне ещё четыре тысячи девятьсот девяносто девять луидоров.

Услышав эту чудовищную шутку, Данглар вытаращил свои огромные глаза.

— Весьма забавно, — пробормотал он, — весьма забавно, право.

И он снова принялся резать курицу, но Пеппино левой рукой удержал правую руку барона, а другую протянул к нему.

— Ну же, — сказал он.

— Так это не шутка? — спросил Данглар.

— Мы никогда не шутим, — отвечал Пеппино, важный, как квакер.

— Как! Сто тысяч франков за курицу!

— Ах, ваше сиятельство, вы не можете себе представить, как трудно разводить кур в этих ужасных пещерах!

— Полно, полно, это очень забавно — очень потешно, готов признать; но, поскольку я весьма голоден, извольте позволить мне поесть. Постойте, вот вам ещё луидор.

— Стало быть, за вами останется всего четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров, — сказал Пеппино с прежним равнодушием. — Со временем я всё получу.

— О, что до этого, — сказал Данглар, разгневанный этим затягиванием шутки, — что до этого, то вы не получите ровно ничего. Убирайтесь к дьяволу! Вы не знаете, с кем имеете дело!

Пеппино сделал знак, и юноша поспешно унёс курицу. Данглар бросился на свою козью шкуру, а Пеппино, снова затворив дверь, опять принялся за горох со шпиком. Хотя Данглар и не видел Пеппино, стук его зубов не оставлял сомнений в том, чем он занят. Он, несомненно, ел, и притом шумно, как дурно воспитанный человек.

— Скотина! — сказал Данглар. Пеппино сделал вид, что не слышит, и, даже не повернув головы, продолжал неторопливо есть. Желудок Данглара казался ему столь пустым, что, чудилось, наполнить его вновь уже никогда не удастся; всё же он вытерпел ещё полчаса, показавшиеся ему веком. Он снова поднялся и подошёл к двери.

— Полно, сударь, не морите меня больше голодом, а скажите, чего от меня хотят.

— Нет, ваше сиятельство, это вы должны сказать нам, чего хотите вы. Приказывайте, и мы всё исполним.

— Тогда отворите дверь сейчас же.

Пеппино повиновался.

— Ну, слушайте, я хочу есть! Есть — слышите?

— Вы голодны?

— Полно, вы прекрасно меня понимаете.

— Что угодно откушать вашему сиятельству?

— Кусок сухого хлеба, коль скоро курам в этом проклятом месте нет цены.

— Хлеба? Прекрасно. Эй, там, хлеба! — крикнул он. Юноша принёс небольшой каравай.

— Сколько? — спросил Данглар.

— Четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров, — сказал Пеппино. — Два луидора вы уплатили вперёд.

— Как? Сто тысяч франков за каравай хлеба?

— Сто тысяч франков, — повторил Пеппино.

— Но вы же просили всего сто тысяч франков за курицу!

— У нас на все припасы твёрдая цена. Не важно, много вы съедите или мало — десять блюд закажете или одно, — цена всегда одна и та же.

— Как, вы всё ещё тянете эту глупую шутку? Любезнейший, это совершенно нелепо — просто глупо! Уж лучше скажите сразу, что намерены уморить меня голодом.

— О нет, помилуйте, ваше сиятельство, разве что вы сами вздумаете покончить с собой. Платите и ешьте.

— А чем же мне платить, скотина? — сказал Данглар, приходя в ярость. — Уж не думаете ли вы, что я ношу в кармане сто тысяч франков?

— В кармане у вашего сиятельства пять миллионов пятьдесят тысяч франков; это составит пятьдесят кур по сто тысяч франков за штуку да ещё полкурицы за пятьдесят тысяч.

Данглар содрогнулся. Пелена спала с его глаз, и он понял всю соль шутки, которая уже не казалась ему такой глупой, как минуту назад.

— Послушайте, — сказал он, — если я уплачу вам эти сто тысяч франков, будете ли вы довольны и дадите ли мне поесть спокойно?

— Разумеется, — сказал Пеппино.

— Но как я вам заплачу?

— О, нет ничего проще; у вас открыт счёт в банкирском доме господ Томсон и Френч, на Виа деи Банки в Риме; выдайте мне на этих господ вексель на четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров, и наш банкир его примет.

Данглар рассудил, что лучше уступить с добрым видом, а потому взял перо, чернила и бумагу, поданные ему Пеппино, написал вексель и подписал его.

— Вот, — сказал он, — вот вексель, оплачиваемый по предъявлении.

— А вот ваша курица.

Данглар со вздохом принялся разрезать курицу; она показалась ему очень тощей для той цены, какой обошлась. Что до Пеппино, то он внимательно осмотрел бумагу, спрятал её в карман и продолжал есть свой горох.