Capítulo 114 de 117

Глава 114. Пеппино

В тот самый час, когда пароход скрылся за мысом Моржиу, некий путник, ехавший на почтовых по дороге из Флоренции в Рим, только что миновал городок Аквапенденте. Он двигался достаточно быстро, чтобы покрыть немалое расстояние, не возбуждая при этом подозрений. Одет он был в широкий сюртук, вернее, в редингот, слегка потрёпанный дорогой, но всё же являвший ленточку ордена Почётного легиона, ещё свежую и яркую, — тем же знаком украшен был и его нижний кафтан. Узнать в нём француза можно было не только по этим приметам, но и по тому выговору, с каким он обращался к форейтору.

Другим доказательством того, что он был уроженцем этой всемирной страны, служило обстоятельство, что он не знал иных итальянских слов, кроме музыкальных терминов, которые, подобно фигаровскому «goddam», отвечали всем мыслимым языковым нуждам. «Allegro!» — кричал он форейторам на каждом подъёме. «Moderato!» — восклицал он на спусках. А одному Богу известно, сколько холмов между Римом и Флоренцией, если ехать через Аквапенденте! Эти два слова немало забавляли тех, к кому они были обращены. Достигнув Ла-Сторты — того места, откуда впервые открывается вид на Рим, — путешественник не выказал ни малейшего восторженного любопытства, какое обыкновенно заставляет чужеземцев привставать и силиться разглядеть купол собора Святого Петра, что виден задолго до того, как можно различить что-либо иное. Нет, он лишь вынул из кармана бумажник, достал оттуда сложенную вчетверо бумагу и, разглядев её с почти благоговейным видом, произнёс:

— Прекрасно! Она всё ещё при мне!

Карета въехала через ворота дель Пополо, повернула налево и остановилась перед гостиницей «Испания». Старый Пастрини, наш давний знакомец, встретил путешественника у дверей, со шляпой в руке. Путник вышел, заказал хороший обед и осведомился об адресе банкирского дома «Томсон и Френч», который был ему тотчас сообщён, ибо это был один из самых прославленных домов в Риме. Он помещался на Виа деи Банки, близ собора Святого Петра.

В Риме, как и всюду, прибытие почтовой кареты — целое событие. Десяток юных потомков Мария и Гракхов, босоногих и с продранными локтями, упершись одной рукой в бедро, а другую грациозно изогнув над головой, глазели на путешественника, на почтовую карету и на лошадей; к ним прибавилось десятков пять маленьких оборванцев из Папских владений, которые добывали себе гроши, ныряя в Тибр с моста Святого Ангела в пору высокой воды. И так как эти римские уличные мальчишки, более удачливые, чем парижские, понимают любой язык, в особенности же французский, они услыхали, как путешественник заказал комнату, обед и, наконец, спросил дорогу к дому «Томсон и Френч».

Вышло так, что, когда приезжий покинул гостиницу в сопровождении чичероне, один из зевак отделился от прочих и, оставшись незамеченным путником и, по-видимому, не привлекши внимания проводника, последовал за чужестранцем с таким искусством, какого не выказал бы и парижский сыщик.

Француз до того нетерпеливо желал добраться до дома «Томсон и Френч», что не стал дожидаться, пока запрягут лошадей, а велел карете нагнать его в дороге или же ждать у дверей банкира. Он достиг цели прежде, чем подъехала карета. Француз вошёл, оставив в прихожей своего проводника, который тут же вступил в беседу с двумя-тремя из тех прилежных бездельников, что в Риме всегда толкутся у дверей банкирских контор, церквей, музеев и театров. Вместе с французом вошёл и человек, следивший за ним; француз постучал во внутреннюю дверь и вошёл в первую комнату; его тень сделала то же.

— Господа Томсон и Френч? — осведомился незнакомец.

Служитель поднялся по знаку доверенного клерка, сидевшего за первой конторкой.

— О ком доложить? — спросил служитель.

— Барон Данглар.

— Следуйте за мной, — сказал служитель.

Отворилась дверь, за которой служитель и барон скрылись. Человек, следовавший за Дангларом, сел на скамью. Клерк ещё минут пять продолжал писать; человек хранил глубокое молчание и оставался совершенно неподвижен. Затем перо клерка перестало скользить по бумаге; он поднял голову и, убедившись, по-видимому, что их никто не слышит, произнёс:

— Ага, вот и ты, Пеппино!

— Да, — последовал лаконичный ответ. — Ты пронюхал, что около этого дородного господина есть чем поживиться?

— Тут заслуга невелика, нас о том уведомили.

— Так тебе известно, зачем он сюда пожаловал?

— Чёрт возьми, он приехал получать деньги, только не знаю сколько!

— Скоро узнаешь, дружище.

— Отлично, только не дай мне ложных сведений, как в тот раз.

— О чём ты? О ком речь? Уж не о том ли англичанине, что увёз отсюда на днях три тысячи скудо?

— Нет; у того и вправду было три тысячи скудо, и мы их нашли. Я говорю о русском князе, у которого, по твоим словам, было тридцать тысяч ливров, а мы нашли только двадцать две.

— Стало быть, вы плохо искали.

— Искал сам Луиджи Вампа.

— В таком случае он либо уплатил свои долги…

— Русский — да чтобы платить долги?

— Либо истратил эти деньги.

— Что ж, возможно.

— Наверняка так. Но дай мне теперь произвести мои наблюдения, не то француз обделает свои дела, а я так и не узнаю суммы.

Пеппино кивнул и, вынув из кармана чётки, принялся бормотать какие-то молитвы, а клерк скрылся за той же дверью, в которую вышли Данглар и служитель. По прошествии десяти минут клерк вернулся с сияющим лицом.

— Ну что? — спросил его Пеппино.

— Радость, радость — сумма изрядная!

— Пять или шесть миллионов, не так ли?

— Да, ты и сам знаешь.

— По расписке графа Монте-Кристо?

— Да откуда же ты всё это так хорошо знаешь?

— Я ведь говорил тебе, что нас уведомили заранее.

— Тогда зачем ты обращаешься ко мне?

— Чтобы удостовериться, что это тот самый человек.

— Да, это именно он. Пять миллионов — недурная сумма, а, Пеппино?

— Тсс — вот и наш молодец! — Клерк схватился за перо, а Пеппино за чётки; один писал, другой молился, когда дверь отворилась. Данглар сиял от радости; банкир проводил его до дверей. Пеппино вышел следом за Дангларом.

По уговору, карета ждала у дверей. Проводник держал дверцу отворённой. Проводники — люди полезные, готовые взяться за любое дело. Данглар вскочил в карету, точно двадцатилетний юноша. Чичероне захлопнул дверцу и вскочил на козлы рядом с кучером. Пеппино взобрался на запятки.

— Не пожелает ли ваша светлость посетить собор Святого Петра? — спросил чичероне.

— Я приехал в Рим не любоваться, — сказал Данглар вслух; потом прибавил вполголоса, с алчной улыбкой: — Я приехал получать! — и он похлопал по бумажнику, куда только что вложил письмо.

— Стало быть, ваша светлость едет…

— В гостиницу.

— Casa Pastrini! — сказал чичероне кучеру, и карета быстро покатила.

Десять минут спустя барон уже входил в свои покои, а Пеппино уселся на скамью у дверей гостиницы, шепнув перед тем что-то на ухо одному из потомков Мария и Гракхов, которых мы приметили в начале главы, — и тот со всех ног пустился бежать по дороге, ведущей к Капитолию. Данглар устал и хотел спать; поэтому он лёг в постель, положив бумажник под подушку. У Пеппино было немного свободного времени, и он сыграл в морру с носильщиками, проиграл три скудо и, дабы утешиться, выпил бутылку орвието.

На другое утро Данглар проснулся поздно, хотя лёг накануне так рано; вот уже пять или шесть ночей он спал дурно, если вообще спал. Он плотно позавтракал и, мало заботясь, по его словам, о красотах Вечного города, велел подать почтовых лошадей к полудню. Но Данглар не принял в расчёт полицейских формальностей и нерадивости смотрителя почтовой станции. Лошади прибыли только в два часа, а чичероне принёс паспорт лишь к трём.

Все эти приготовления собрали немало зевак у дверей синьора Пастрини; не было недостатка и в потомках Мария и Гракхов. Барон с торжеством прошествовал сквозь толпу, которая ради выгоды величала его «вашей светлостью». Так как Данглар доселе довольствовался званием барона, титул «светлость» ему немало польстил, и он рассыпал среди нищих десяток серебряных монет, готовых за ещё дюжину именовать его «вашим высочеством».

— По какой дороге? — спросил форейтор по-итальянски.

— По анконской, — ответил барон. Синьор Пастрини перевёл вопрос и ответ, и лошади понеслись вскачь.

Данглар намеревался ехать в Венецию, где ему предстояло получить одну часть своего состояния, а затем в Вену, где он должен был найти остальное; в этом последнем городе он и собирался поселиться, ибо ему говорили, что это город удовольствий.

Едва он отъехал от Рима на три лье, как начало смеркаться. Данглар не думал пускаться в путь так поздно, иначе он остался бы; он высунул голову и спросил форейтора, скоро ли они доберутся до ближайшего города. «Non capisco» (не понимаю), — был ответ. Данглар кивнул головой, что должно было означать: «Прекрасно». Карета снова тронулась.

«Остановлюсь на первой почтовой станции», — сказал себе Данглар.

Он всё ещё испытывал то же довольство собой, что и накануне вечером и что доставило ему столь спокойный сон. Он с удобством растянулся в добротной английской коляске на двойных рессорах; его мчали галопом четвёрка добрых коней; он знал, что подстава находится в семи лье. О чём мог размышлять банкир, столь удачно обанкротившийся?

Минут десять Данглар думал о своей жене в Париже; ещё десять — о дочери, путешествующей с мадемуазель д'Армильи; столько же времени он посвятил своим кредиторам и тому, как он намеревался распорядиться их деньгами; а затем, не найдя более предмета для размышлений, он закрыл глаза и уснул. Время от времени толчок посильнее прочих заставлял его открыть глаза; тогда он чувствовал, что его по-прежнему с великой быстротой мчат по той же местности, густо усеянной обломками акведуков, которые казались гранитными великанами, окаменевшими на бегу. Но ночь была холодная, пасмурная и дождливая, и путнику куда приятнее было оставаться в тёплой карете, чем высовывать голову в окно, чтобы расспрашивать форейтора, у которого только и было ответа что «Non capisco».

И потому Данглар продолжал спать, говоря себе, что уж на почтовой станции непременно проснётся. Карета остановилась. Данглар вообразил, что они достигли столь желанной цели; он открыл глаза и взглянул в окно, надеясь очутиться посреди какого-нибудь города или, по крайней мере, деревни; но не увидел ничего, кроме чего-то похожего на развалины, где три или четыре человека сновали, точно тени.

Данглар подождал с минуту, ожидая, что форейтор явится потребовать платы по окончании перегона. Он рассчитывал воспользоваться случаем, чтобы вновь порасспросить нового возницу; но лошадей выпрягли и запрягли других, а денег с путника никто и не спросил. Данглар в изумлении отворил дверцу; но крепкая рука толкнула его обратно, и карета покатила дальше. Барон окончательно пробудился.

— Эй? — сказал он форейтору. — Эй, mio caro?

Это была ещё одна итальянская фразочка, которой барон научился, слушая, как его дочь поёт итальянские дуэты с Кавальканти. Но mio caro не отозвался. Тогда Данглар опустил окно.

— Послушай, друг мой, — сказал он, просунув руку в отверстие, — куда мы едем?

— Dentro la testa! — ответил торжественный и властный голос, сопровождаемый угрожающим жестом.

Данглар решил, что dentro la testa означает: «Убери голову!» Он делал быстрые успехи в итальянском. Он повиновался, не без некоторой тревоги, которая, ежеминутно возрастая, наполнила его ум — вместо той праздности, в какой он пребывал в начале путешествия, — мыслями, весьма способными держать путника в бодрствовании, тем паче путника в положении Данглара. Глаза его приобрели ту зоркость, что в первое мгновение сильного волнения позволяет видеть отчётливо и что потом изменяет от чрезмерного напряжения. Пока мы не испуганы, мы видим верно; когда мы испуганы, у нас двоится в глазах; а когда мы уже были испуганы, мы не видим ничего, кроме беды. Данглар заметил всадника в плаще, скакавшего по правую руку от кареты.

— Какой-нибудь жандарм! — воскликнул он. — Неужели французские депеши папским властям меня перехватили?

Он решил положить конец своей тревоге.

— Куда вы меня везёте? — спросил он.

— Dentro la testa, — ответил тот же голос с той же угрожающей интонацией.

Данглар обернулся налево; по ту сторону тоже скакал верховой.

— Решительно, — сказал Данглар, чувствуя, как пот выступает у него на лбу, — я, должно быть, арестован. — И он откинулся в глубь коляски, но на этот раз не для того, чтобы спать, а чтобы думать.

Тотчас после этого взошла луна. Тогда он увидел огромные акведуки, те каменные призраки, что примечал прежде, только теперь они были справа, а прежде — слева. Он понял, что они описали круг и везут его обратно в Рим.

— О, несчастный я человек! — воскликнул он. — Верно, они добились моего ареста.

Карета продолжала катиться с ужасающей быстротой. Прошёл час, полный страха, ибо всякое место, мимо которого они проезжали, показывало, что они едут обратной дорогой. Наконец он увидел тёмную громаду, на которую, казалось, вот-вот налетит карета; но экипаж свернул в сторону, оставив преграду позади, и Данглар увидел, что то был один из валов, опоясывающих Рим.

— Боже мой! — воскликнул Данглар. — Мы не возвращаемся в Рим; стало быть, не правосудие гонится за мной! Милостивое небо, вот и другая мысль приходит мне на ум — что, если это...

Волосы у него встали дыбом. Он вспомнил те занятные истории о римских разбойниках, которым так мало верили в Париже; он вспомнил приключения, о которых рассказывал Альбер де Морсер в ту пору, когда предполагалось, что он женится на мадемуазель Эжени.

— Быть может, это грабители, — пробормотал он.

В эту минуту карета покатилась по чему-то более твёрдому, нежели гравийная дорога. Данглар отважился взглянуть по обе стороны пути и приметил памятники странного вида; и теперь память его воскресила все подробности, поведанные Морсером, и, сравнив их со своим собственным положением, он уверился, что находится на Аппиевой дороге. Слева, в некой ложбине, он различил круглое углубление. То был цирк Каракаллы. По слову человека, скакавшего подле кареты, она остановилась. В тот же миг дверца отворилась.

— Scendi! — вскричал властный голос.

Данглар тотчас же сошёл; хотя он ещё не говорил по-итальянски, но понимал этот язык изрядно. Ни жив ни мёртв, он огляделся вокруг. Четверо мужчин окружали его, не считая форейтора.

— Di quà, — сказал один из них, спускаясь по тропинке, что вела прочь от Аппиевой дороги. Данглар без сопротивления последовал за своим провожатым и не имел нужды оборачиваться, чтобы удостовериться, идут ли за ним остальные трое. Тем не менее казалось, будто они расставлены на равном расстоянии друг от друга, точно часовые. Пройдя около десяти минут, в течение которых Данглар не обменялся с провожатым ни единым словом, он очутился между пригорком и купой высокого бурьяна; трое мужчин, стоя в молчании, образовали треугольник, средоточием которого был он. Он хотел заговорить, но язык отказывался ему повиноваться.

— Avanti! — произнёс тот же резкий и повелительный голос.

На сей раз у Данглара было двойное основание понять сказанное, ибо, если бы слово и жест не разъяснили ему смысла, его недвусмысленно выразил человек, шедший позади и толкнувший его столь грубо, что он налетел на провожатого. Провожатым этим был наш друг Пеппино, который нырнул в заросли высокого бурьяна по тропе, что никто, кроме ящериц да хорьков, не почёл бы за проезжую дорогу.

Пеппино остановился перед скалою, нависшею над густыми кустами; скала, наполовину разверстая, давала проход молодому человеку, который исчез, точно злой дух из волшебной сказки. Голос и жест человека, следовавшего за Дангларом, приказали ему сделать то же самое. Не оставалось более никаких сомнений: несостоятельный банкир очутился в руках римских разбойников. Данглар повёл себя как человек, поставленный между двумя опасностями и обретающий храбрость от страха. Несмотря на изрядный живот, отнюдь не предназначенный для проникновения в расщелины Кампаньи, он соскользнул вниз, подобно Пеппино, и, зажмурив глаза, упал на ноги. Коснувшись земли, он открыл глаза.

Проход был широк, но тёмен. Пеппино, которого мало заботило, узнают ли его теперь, когда он был в своих собственных владениях, высек огонь и зажёг факел. Двое других мужчин спустились вслед за Дангларом, составляя арьергард, и, подталкивая его всякий раз, когда он останавливался, они пологим спуском дошли до пересечения двух коридоров. Стены были иссечены гробницами, одна над другою, которые, казалось, в противоположность белым камням раскрывали свои большие тёмные глаза, подобные тем, что мы видим на лицах мертвецов. Часовой ударил кольцами своего карабина о левую ладонь.

— Кто идёт? — крикнул он.

— Друг, друг! — сказал Пеппино. — Но где же капитан?

— Там, — отвечал часовой, указывая через плечо на просторный склеп, высеченный в скале, свет из которого падал в проход сквозь большие сводчатые проёмы.

— Славная добыча, капитан, славная добыча! — сказал Пеппино по-итальянски и, ухватив Данглара за воротник, потащил его к отверстию, похожему на дверь, через которое они вступили в покой, что капитан, по-видимому, обратил в своё жилище.

— Это тот самый человек? — спросил капитан, внимательно читавший «Жизнь Александра» Плутарха.

— Он самый, капитан, он самый.

— Прекрасно, покажи мне его.

При этом довольно дерзком приказании Пеппино поднёс факел к лицу Данглара, который поспешно отпрянул, дабы не опалить себе ресниц. Взволнованные черты его являли собою образ бледного и отвратительного ужаса.

— Человек устал, — сказал капитан, — отведи его на ложе.

— О, — пробормотал Данглар, — это ложе, верно, один из гробов, высеченных в стене, а сон, коим я буду наслаждаться, — смерть от одного из тех кинжалов, что поблёскивают во мраке.

С лож своих из сухих листьев или волчьих шкур в глубине покоя поднялись теперь товарищи того человека, которого Альбер де Морсер застал за чтением «Записок» Цезаря, а Данглар — за изучением «Жизни Александра». Банкир испустил стон и последовал за своим провожатым; он не молил и не восклицал. У него не осталось более ни сил, ни воли, ни власти над собою, ни чувства; он шёл туда, куда его вели. Наконец он очутился у подножия лестницы и машинально приподнял ногу пять или шесть раз. Затем перед ним отворилась низкая дверь, и, склонив голову, чтобы не удариться лбом, он вошёл в тесную комнатку, вырубленную в скале. Келья была чиста, хотя и пуста, и суха, хотя и находилась на неизмеримой глубине под землёю. Ложе из сухой травы, покрытое козьими шкурами, было устроено в одном углу. Данглар просиял, завидев его, вообразив, будто оно сулит ему некоторую надежду на спасение.

— О, слава Богу, — сказал он, — это настоящая постель!

То был второй раз за какой-нибудь час, когда он призывал имя Божие. Прежде он не делал этого лет десять.

— Ecco! — сказал провожатый и, втолкнув Данглара в келью, затворил за ним дверь.

Заскрежетал засов, и Данглар сделался узником. Да и не будь этого засова, ему всё равно было бы невозможно пробраться сквозь гарнизон, что держал катакомбы святого Себастьяна, расположившись станом вокруг главаря, в котором наши читатели уже, верно, узнали прославленного Луиджи Вампа.

Данглар тоже узнал разбойника, в существование которого не желал верить, когда Альбер де Морсер упоминал о нём в Париже; и узнал не только его самого, но и ту келью, в которой был заточён Альбер и которая, по всей вероятности, предназначалась для размещения чужестранцев. На этих воспоминаниях Данглар останавливался не без некоторого удовольствия, и они возвратили ему известную долю спокойствия. Раз разбойники не прикончили его тотчас же, он чувствовал, что они и вовсе не убьют его. Его схватили ради грабежа, а так как при нём было всего несколько луидоров, он не сомневался, что за него потребуют выкуп.

Он вспомнил, что за Морсера назначили четыре тысячи скудо, а поскольку он считал себя куда более значительной особою, нежели Морсер, то оценил себя в восемь тысяч скудо. Восемь тысяч скудо составляли сорок восемь тысяч ливров; тогда у него осталось бы около пяти миллионов пятидесяти тысяч франков. С такой суммою он сумел бы избежать всяких затруднений. А потому, довольно уверенный в том, что сможет выпутаться из своего положения, если только его не оценят в несуразную сумму в пять миллионов пятьдесят тысяч франков, он растянулся на своём ложе и, повернувшись два или три раза с боку на бок, уснул со спокойствием того героя, чьё жизнеописание изучал Луиджи Вампа.