Capítulo 12 de 25

Глава IV. По следам богов

Осенней порой, когда дни становились короче, а в воздухе появлялся укус мороза, Белому Клыку выпал случай обрести свободу. Уже несколько дней в стойбище царила великая суматоха. Летний лагерь сворачивали, и всё племя, со всем скарбом и пожитками, готовилось откочевать на осеннюю охоту. Белый Клык наблюдал за этим жадными глазами, и когда типи начали разбирать, а у берега стали грузить каноэ, он всё понял. Некоторые каноэ уже отчаливали, а иные и вовсе скрылись вниз по реке.

Он совершенно сознательно решил остаться. Он выждал удобную минуту, чтобы незаметно ускользнуть из лагеря в лес. Здесь, в бегущем ручье, где уже начинал схватываться лёд, он запутал свой след. Затем он заполз в самую гущу густого кустарника и притаился. Время шло, и он то и дело задрёмывал час за часом. Потом его разбудил голос Серого Бобра, звавшего его по имени. Слышались и другие голоса. Белый Клык различал голос скво Серого Бобра, участвовавшей в поисках, и голос Мит-са, сына Серого Бобра.

Белый Клык дрожал от страха, и хотя порыв тянул его выползти из укрытия, он его подавил. Спустя некоторое время голоса стихли, а ещё немного погодя он выбрался наружу, чтобы насладиться удачей своей затеи. Надвигалась тьма, и какое-то время он резвился среди деревьев, упиваясь свободой. И тут, совершенно внезапно, он ощутил одиночество. Он присел, чтобы поразмыслить, вслушиваясь в тишину леса и тревожась от неё. То, что ничто не двигалось и не издавало ни звука, казалось зловещим. Он чуял затаившуюся опасность, невидимую и непостижимую. Он подозрительно косился на угрюмые громады деревьев и тёмные тени, что могли таить в себе всевозможные погибельные твари.

К тому же было холодно. Здесь не было тёплого бока типи, к которому можно прижаться. Мороз пробирался в лапы, и он поочерёдно поднимал то одну переднюю лапу, то другую. Он подгибал пушистый хвост, стараясь прикрыть их, и в тот же миг перед ним встало видение. Ничего странного в нём не было. На его внутреннем взоре одна за другой оживали картины памяти. Он снова увидел стойбище, типи и пылание костров. Он услышал пронзительные голоса женщин, грубые басы мужчин и рычание собак. Он был голоден и вспоминал куски мяса и рыбы, что бросали ему. Здесь же не было мяса — ничего, кроме грозной и несъедобной тишины.

Неволя изнежила его. Беспечность ослабила его. Он разучился заботиться о себе сам. Ночь разверзлась вокруг него зевом. Его чувства, привыкшие к гулу и суете лагеря, привыкшие к непрестанному натиску зрелищ и звуков, теперь остались без дела. Нечего было делать, нечего видеть и нечего слышать. Они напрягались, чтобы уловить хоть какое-то нарушение тишины и неподвижности природы. Их ужасали бездействие и предчувствие чего-то страшного, надвигающегося.

Он вздрогнул от испуга. Нечто исполинское и бесформенное неслось через поле его зрения. То была тень дерева, отброшенная луной, с чьего лика тучи наконец смахнули пелену. Успокоившись, он тихонько заскулил, а потом подавил скулёж из боязни, как бы он не привлёк внимание затаившихся опасностей.

Дерево, сжимаясь в ночной прохладе, громко хрустнуло. Это было прямо над ним. Он взвизгнул от страха. Паника охватила его, и он опрометью бросился к стойбищу. Он ощутил всепоглощающее желание найти покровительство и близость человека. В его ноздрях стоял запах лагерного дыма. В его ушах громко звенели лагерные шумы и крики. Он выбежал из леса на залитую луной поляну, где не было ни теней, ни мрака. Но никакого стойбища не открылось его глазам. Он забыл. Стойбище ушло.

Его безумный бег резко оборвался. Бежать было некуда. Он уныло брёл по опустевшему лагерю, обнюхивая кучи мусора и брошенное тряпьё и лохмотья богов. Он был бы рад стуку камней, летящих в него, брошенных разгневанной скво, рад руке Серого Бобра, опустившейся на него в ярости; и с восторгом встретил бы Лип-липа и всю рычащую трусливую свору.

Он дошёл до того места, где стоял типи Серого Бобра. Посреди пространства, которое тот занимал, он сел. Он поднял морду к луне. Горло его свело окоченелой судорогой, пасть раскрылась, и в надрывном вопле забурлили его одиночество и страх, его тоска по Кичи, все его былые печали и муки, а равно и предчувствие грядущих страданий и опасностей. То был долгий волчий вой, во всё горло и заунывный, первый вой, что он когда-либо издал.

Наступление рассвета рассеяло его страхи, но усилило одиночество. Голая земля, ещё столь недавно такая многолюдная, ещё безжалостнее навалила на него его одиночество. Ему недолго пришлось раздумывать. Он ринулся в лес и побежал вниз по течению вдоль берега реки. Весь день он бежал. Он не отдыхал. Казалось, он был создан бежать вечно. Его железное тело не ведало усталости. И даже когда усталость приходила, унаследованная выносливость подстёгивала его к нескончаемому усилию и позволяла гнать вперёд стонущее тело.

Там, где река подступала к отвесным утёсам, он взбирался на высокие горы, что вставали позади. Реки и ручьи, впадавшие в главную реку, он переходил вброд или переплывал. Часто он выходил на закраину льда, только начинавшего образовываться, и не раз проваливался под него и боролся за жизнь в ледяном течении. Он неизменно высматривал след богов там, где тот мог сойти с реки и уйти в глубь суши.

Белый Клык был умнее среднего своих сородичей; и всё же его умственный взор не был достаточно широк, чтобы охватить и другой берег Маккензи. Что, если след богов уходил на ту сторону? Такое ему и в голову не приходило. Позднее, когда он больше исходит путей, станет старше, мудрее и лучше узнает следы и реки, быть может, он и сумеет постичь и уразуметь такую возможность. Но эта сила ума была ещё впереди. Сейчас же он бежал вслепую, и в его расчётах существовал лишь его собственный берег Маккензи.

Всю ночь он бежал, натыкаясь в темноте на беды и препятствия, что задерживали, но не устрашали его. К середине второго дня он бежал без передышки уже тридцать часов, и железо его плоти сдавало. Его поддерживала лишь выносливость духа. Он не ел уже сорок часов и ослабел от голода. Многократные погружения в ледяную воду тоже сказались на нём. Его красивая шуба свалялась. Широкие подушечки его лап были разбиты в кровь. Он начал хромать, и хромота эта час от часу нарастала. В довершение всего свет неба померк, и повалил снег — сырой, влажный, тающий, липнущий снег, скользкий под лапами, что скрывал от него местность, которую он пересекал, и застилал неровности почвы, отчего каждый шаг давался ещё труднее и мучительнее.

Серый Бобр намеревался в ту ночь стать лагерем на дальнем берегу Маккензи, ибо охота лежала в том направлении. Но на ближнем берегу, незадолго до темноты, Клу-куч, скво Серого Бобра, приметила спустившегося на водопой лося. И вот, если бы лось не спустился на водопой, если бы Мит-са не отклонился от курса из-за снега, если бы Клу-куч не углядела лося и если бы Серый Бобр не уложил его метким выстрелом из ружья, всё дальнейшее сложилось бы иначе. Серый Бобр не стал бы лагерем на ближней стороне Маккензи, и Белый Клык прошёл бы мимо и двинулся дальше — либо погибнуть, либо отыскать дорогу к своим диким братьям и стать одним из них, волком до конца своих дней.

Пала ночь. Снег валил всё гуще, и Белый Клык, тихонько скуля про себя, спотыкаясь и прихрамывая, набрёл на свежий след в снегу. Так свеж он был, что пёс тотчас же распознал его. Скуля от нетерпения, он повернул от берега реки и углубился в чащу. До его ушей донеслись лагерные звуки. Он увидел пламя костра, стряпавшую Клу-куч и сидящего на корточках Серого Бобра, что жевал кусок сырого сала. В лагере было свежее мясо!

Белый Клык ждал побоев. Он припал к земле и слегка ощетинился при этой мысли. Потом двинулся дальше. Он боялся и страшился побоев, которые, как он знал, его поджидали. Но он знал и то, что ему достанется тепло костра, покровительство богов, близость собак — пусть эта близость и была враждебной, но всё же близость, утоляющая его тягу к стае.

Он вполз в круг света от костра, съёживаясь и пресмыкаясь. Серый Бобр увидел его и перестал жевать сало. Белый Клык полз медленно, съёживаясь и раболепствуя в самозабвенном унижении и покорности. Он полз прямо к Серому Бобру, и каждый вершок его продвижения давался всё медленнее и мучительнее. Наконец он растянулся у ног хозяина, во власть которого отныне отдавал себя добровольно, телом и душой. По собственному выбору он пришёл сесть у человеческого костра и покориться человеку. Белый Клык дрожал, ожидая, что кара вот-вот обрушится на него. Над ним шевельнулась рука. Он невольно съёжился под ожидаемым ударом. Удара не последовало. Он украдкой глянул вверх. Серый Бобр разламывал кусок сала пополам! Серый Бобр протягивал ему половину! Очень осторожно и с некоторым недоверием он сперва обнюхал сало, а затем принялся его есть. Серый Бобр велел принести ему мяса и оберегал его от других собак, пока он ел. После этого, благодарный и довольный, Белый Клык улёгся у ног Серого Бобра, глядя на костёр, что согревал его, жмурясь и задрёмывая, в спокойной уверенности, что завтрашний день застанет его не в унылых скитаниях по мрачным лесным просторам, а в лагере людей-животных, при богах, которым он отдал себя и от которых теперь зависел.