Capítulo 11 de 25

Глава III. Изгой

Лип-лип продолжал так омрачать его дни, что Белый Клык сделался злее и свирепее, чем ему было отпущено от природы. Дикость была заложена в его натуре, но дикость, взращённая таким образом, превзошла всё, что было в этой натуре заложено. Он снискал себе славу злобного зверя даже среди людей-животных. Где бы в стойбище ни поднимался шум и переполох, где бы ни разгоралась драка или свара, где бы ни голосила скво над куском украденного мяса, — там непременно оказывался замешан Белый Клык и обычно был всему виной. Люди не давали себе труда докапываться до причин его поведения. Они видели лишь последствия, а последствия были скверными. Он был вор и пройдоха, зачинщик всех бед, сеятель раздоров; и разгневанные скво в лицо ему говорили — а он глядел на них настороженно, готовый увернуться от любого брошенного впопыхах предмета, — что он волк, никчёмный зверь и что кончит он худо.

Он оказался изгоем посреди многолюдного стойбища. Все молодые собаки следовали примеру Лип-липа. Между Белым Клыком и ими лежала пропасть. Быть может, они чуяли в нём лесную породу и инстинктивно питали к нему ту вражду, какую домашняя собака питает к волку. Как бы там ни было, они вместе с Лип-липом преследовали его. А раз выступив против него, они находили немало причин выступать против него и впредь. Все они, один за другим, время от времени отведывали его зубов; и, к чести его надо сказать, он раздавал больше, чем получал. Многих из них он одолел бы в поединке один на один; но поединка ему не давали. Стоило такой схватке начаться, как это служило сигналом для всех молодых псов стойбища сбежаться и наброситься на него.

Из этой стайной травли он извлёк две важные науки: как уберечь себя в схватке против целой своры — и как одной-единственной собаке нанести наибольший урон в кратчайший срок. Удержаться на ногах среди враждебной своры значило уцелеть, и этому он выучился отменно. В умении оставаться на ногах он сделался ловок, как кошка. Даже взрослые псы могли швырнуть его назад или вбок ударом своих тяжёлых тел; и он летел назад или вбок, по воздуху или скользя по земле, но всегда с поджатыми под себя лапами, обращёнными вниз, к матери-земле.

Когда собаки дерутся, обычно бывает и прелюдия к настоящей схватке — рычание, вздыбленная шерсть, чинное расхаживание на негнущихся лапах. Но Белый Клык научился обходиться без этих прелюдий. Промедление означало, что на него набросятся все молодые псы. Он должен был сделать своё дело быстро и уйти. И потому он научился не выдавать своих намерений. Он бросался вперёд, кусал и рвал в тот же миг, без предупреждения, прежде чем враг успевал изготовиться к встрече с ним. Так он выучился наносить быстрый и жестокий урон. И ещё он постиг всю цену неожиданности. Пёс, застигнутый врасплох, с распоротым плечом или изодранным в клочья ухом, ещё не поняв, что происходит, был уже наполовину побеждён.

Более того, оказалось на редкость легко опрокинуть застигнутую врасплох собаку; а опрокинутый пёс неизменно открывал на миг мягкий низ шеи — то уязвимое место, куда надо бить, чтобы отнять жизнь. Белый Клык знал это место. Знание это досталось ему прямиком от многих поколений волков-охотников. И потому, переходя в наступление, Белый Клык действовал так: сперва находил молодого пса в одиночестве; затем заставал его врасплох и сбивал с ног; и наконец впивался зубами в мягкое горло.

Так как он был ещё не вполне взрослым, челюсти его пока не сделались ни достаточно велики, ни достаточно сильны, чтобы удар по горлу становился смертельным; но не одна молодая собака расхаживала по стойбищу с истерзанным горлом — свидетельством намерений Белого Клыка. И однажды, застав одного из своих врагов в одиночестве на опушке леса, он ухитрился, раз за разом опрокидывая его и терзая горло, перегрызть большую вену и выпустить из него жизнь. В ту ночь поднялся великий переполох. Его видели, весть донесли до хозяина погибшей собаки, скво припомнили все случаи с украденным мясом, и на Серого Бобра обрушилось множество гневных голосов. Но он твёрдо стерёг вход в свой вигвам, где укрыл виновника, и не позволил свершить ту месть, которой требовали его соплеменники.

Белого Клыка возненавидели и люди, и собаки. В эту пору его становления он не знал ни минуты покоя. Против него был зуб каждой собаки, рука каждого человека. Свои встречали его рычанием, боги — проклятиями и камнями. Он жил в постоянном напряжении. Он был всегда взведён, готов к нападению, настороже, чтобы не напали на него, зорок к внезапно летящим предметам, готов действовать стремительно и хладнокровно — броситься вперёд, сверкнув зубами, или отскочить с угрожающим рыком.

Что до рычания, то рычать он умел страшнее любой собаки в стойбище, молодой или старой. Назначение рыка — предостеречь или устрашить, а чтобы знать, когда его пустить в ход, нужен верный расчёт. Белый Клык знал, как рычать и когда рычать. В своё рычание он вкладывал всё, что было в нём злобного, коварного и жуткого. С носом, сморщенным в непрерывных судорогах, со шерстью, встающей дыбом волнами, с языком, что метался, как красная змея, туда и обратно, с прижатыми ушами, с глазами, горящими ненавистью, с оскаленными губами и обнажёнными клыками, с которых капала слюна, — он мог заставить замереть почти любого нападающего. Мгновенная заминка, когда врага заставали врасплох, дарила ему тот драгоценный миг, в который он успевал подумать и решить, как действовать. А нередко такая заминка растягивалась, покуда не переходила в полный отказ от нападения. И не одного взрослого пса рычание Белого Клыка вынуждало к почётному отступлению.

Изгнанный из стаи полувзрослых псов, он своими кровожадными приёмами и удивительной сноровкой заставил стаю поплатиться за травлю. Ему самому бегать со стаей не дозволялось, и оттого установилось диковинное положение вещей: ни один из членов стаи не мог отбиться от неё. Белый Клык этого не допускал. Из-за его засад и внезапных нападений молодые псы боялись бегать поодиночке. За исключением Лип-липа, они вынуждены были держаться в куче ради взаимной защиты от того грозного врага, которого сами себе нажили. Щенок в одиночку на берегу реки означал щенка мёртвого — или щенка, что переполошит всё стойбище пронзительным воплем боли и ужаса, удирая от волчонка, подстерёгшего его.

Но расправы Белого Клыка не прекратились и тогда, когда молодые псы твёрдо усвоили, что должны держаться вместе. Он нападал на них, застигнув поодиночке, а они нападали на него, когда сбивались в кучу. Одного вида его хватало, чтобы они бросились за ним вдогонку, и в такие минуты быстрота обыкновенно уносила его в безопасность. Но горе тому псу, что в этой погоне обгонял своих собратьев! Белый Клык выучился внезапно оборачиваться на преследователя, вырвавшегося вперёд стаи, и основательно рвать его, прежде чем подоспеет свора. Случалось это часто, ибо, войдя в раж погони, собаки склонны были забываться в пылу травли, тогда как Белый Клык не забывался никогда. Оглядываясь на бегу, он всегда был готов резко развернуться и повалить не в меру рьяного преследователя, обогнавшего своих.

Молодым собакам положено играть, и по нужде своего положения они воплотили эту игру в потешной войне. Так и вышло, что охота на Белого Клыка стала их главной забавой — забавой, впрочем, смертоносной и во всякую пору нешуточной. Он же, будучи всех проворнее на ногу, безбоязненно отваживался забираться куда угодно. В ту пору, покуда он тщетно ждал, что вернётся мать, он не раз заводил стаю в бешеную погоню по окрестным лесам. Но стая неизменно теряла его. Её гам и лай выдавали ему её приближение, тогда как он бежал в одиночку, бархатной поступью, бесшумно — движущаяся тень среди деревьев, по обычаю своих отца и матери, что были до него. К тому же он был теснее связан с Глушью, чем они; и лучше знал её тайны и уловки. Излюбленная его хитрость состояла в том, чтобы потерять след в проточной воде, а затем тихо залечь в ближней чаще, покуда вокруг него поднимались их сбитые с толку голоса.

Ненавидимый своими и людьми, неукротимый, вечно преследуемый и сам ведущий вечную войну, он развивался быстро и односторонне. Не та это была почва, где могли бы расцвести доброта и приязнь. О подобных вещах он не имел ни малейшего представления. Наука, которую он усвоил, гласила: повинуйся сильному и угнетай слабого. Серый Бобр был богом и был силён. Стало быть, Белый Клык повиновался ему. А пёс моложе или мельче его самого был слаб — тварь, обречённая на уничтожение. Развитие его шло в сторону силы. Чтобы противостоять постоянной опасности увечья и даже гибели, его хищнические и оборонительные способности развились сверх меры. Он сделался проворнее прочих собак в движениях, быстрее на ногу, хитрее, смертоноснее, гибче, суше телом, с мускулами и жилами, что были крепки, как железо, выносливее, жёстче, свирепее и умнее. Он должен был стать всем этим, иначе не устоял бы и не выжил бы в той враждебной среде, в которой очутился.