Capítulo 13 de 25

Глава V. Договор

Когда декабрь перевалил за середину, Серый Бобр отправился в путь вверх по Маккензи. Мит-са и Клу-куч поехали с ним. Одни нарты он правил сам, и в них были запряжены собаки, выменянные им или взятые взаймы. Вторыми, поменьше, правил Мит-са, и в них была впряжена упряжка щенков. Скорее это была забава, чем настоящее дело, но Мит-са был от неё в восторге, ибо чувствовал, что начинает исполнять в мире мужскую работу. К тому же он учился править собаками и приучать их к упряжи, а сами щенки понемногу привыкали к постромкам. Да и польза от нарт была: они везли без малого двести фунтов снаряжения и провизии.

Белый Клык уже видел, как лагерные собаки трудятся в упряжке, и потому не слишком возмутился, когда упряжь впервые надели на него самого. На шею ему надели ошейник, набитый мхом, соединённый двумя тяговыми постромками с ремнём, обхватывавшим грудь и спину. К этому ремню и крепилась длинная верёвка, которою он тянул нарты.

В упряжке было семь щенков. Прочие родились раньше в том же году и были девяти и десяти месяцев от роду, тогда как Белому Клыку исполнилось всего восемь. Каждая собака была привязана к нартам одной-единственной верёвкой. Ни одна верёвка не равнялась по длине другой, а разница между любыми двумя составляла по меньшей мере длину собачьего тела. Все верёвки сходились к кольцу на переднем конце нарт. Сами нарты были без полозьев — это была тобогган из берёсты с загнутым кверху носом, чтобы не зарываться в снег. Такое устройство позволяло распределять вес нарт с грузом на самую широкую снежную поверхность, ибо снег был мелкий, как хрустальная пыль, и очень рыхлый. По тому же принципу наибольшего распределения тяжести собаки на концах своих верёвок расходились веером от носа нарт, так что ни одна не ступала по следам другой.

Впрочем, в веерном строе было ещё одно достоинство. Верёвки разной длины не давали задним собакам нападать на передних. Чтобы наброситься на другую, собаке пришлось бы повернуть на ту, что бежала на более короткой верёвке. Но тогда она оказалась бы лицом к лицу с той, на которую напала, а вдобавок — прямо перед кнутом погонщика. Но самое замечательное достоинство состояло в том, что собака, силившаяся напасть на бегущую впереди, вынуждена была тянуть нарты быстрее, а чем быстрее катились нарты, тем быстрее могла убегать та, на которую нападали. Так задняя собака никогда не могла настичь переднюю. Чем быстрее бежала она, тем быстрее бежала та, за которой она гналась, и тем быстрее бежали все собаки. Заодно и нарты катились быстрее, и вот таким хитрым окольным путём человек умножал свою власть над зверьём.

Мит-са пошёл в отца и унаследовал немалую долю его седой мудрости. Ещё прежде он замечал, как Лип-лип преследует Белого Клыка, но тогда Лип-лип принадлежал другому, и Мит-са не смел больше, чем изредка запустить в него камнем. Теперь же Лип-лип был его собакой, и он принялся мстить, поставив его на конец самой длинной верёвки. Так Лип-лип стал вожаком, и это словно было честью! Но на деле честь у него отняли, и вместо того чтобы быть задирой и повелителем стаи, он вдруг очутился ненавидимым и гонимым ею.

Поскольку он бежал на конце самой длинной верёвки, собаки постоянно видели, как он уносится от них прочь. Всё, что они замечали, — это его пушистый хвост да мелькающие задние лапы, зрелище куда менее свирепое и грозное, чем его вздыбленная холка и оскаленные клыки. К тому же, при собачьем складе ума, вид убегающего внушал желание броситься вдогонку и ощущение, будто он спасается от них бегством.

Едва трогались нарты, вся упряжка кидалась за Лип-липом в погоню, длившуюся весь день напролёт. Поначалу он был склонен оборачиваться на преследователей, ревнуя о своём достоинстве и пылая гневом; но в такие мгновения Мит-са хлестал его по морде жгучим кончиком тридцатифутового кнута из оленьих жил и заставлял снова показать хвост и мчаться дальше. Лип-лип мог бы встретить стаю грудью, но кнута он вынести не мог, и оставалось ему лишь держать свою длинную верёвку натянутой, а бока свои — впереди зубов сотоварищей.

Но в тайниках индейского ума таилась ещё более изощрённая хитрость. Чтобы придать смысл нескончаемой погоне за вожаком, Мит-са выделял его среди прочих собак. Эти милости будили в них ревность и злобу. У всех на глазах Мит-са давал ему мясо — и только ему. Это доводило их до бешенства. Они метались чуть поодаль, у самой границы кнута, пока Лип-лип пожирал мясо, а Мит-са его оберегал. А когда мяса не было, Мит-са держал упряжку на расстоянии и делал вид, будто угощает Лип-липа.

Белый Клык принял работу охотно. Он прошёл больший путь, чем другие собаки, в покорности власти богов, и глубже усвоил тщету противления их воле. Вдобавок гонения, которые он терпел от стаи, сделали стаю в его мироустройстве чем-то меньшим, а человека — чем-то большим. Он не научился искать дружбы у себе подобных. К тому же Кичи была почти забыта, и главным, что ему оставалось выразить, была преданность богам, которых он признал повелителями. Потому он трудился усердно, познавал дисциплину и был послушен. Верность и рвение отличали его труд. Это коренные черты волка и дикой собаки, когда те приручены, и Белый Клык обладал ими в необычайной мере.

Меж Белым Клыком и другими собаками существовало товарищество, но то было товарищество войны и вражды. Он так и не научился с ними играть. Он умел лишь драться — и дрался, возвращая им сторицей укусы и рваные раны, которыми они одаряли его в те дни, когда вожаком стаи был Лип-лип. Но Лип-лип уже не был вожаком — разве что тогда, когда мчался от своих сотоварищей на конце верёвки, а нарты подпрыгивали позади. В лагере он держался поближе к Мит-са, Серому Бобру или Клу-куч. Он не смел отойти от богов, ибо теперь клыки всех собак были против него, и он до дна испил ту травлю, что прежде досталась Белому Клыку.

Со свержением Лип-липа Белый Клык мог бы стать вожаком стаи. Но он был для этого слишком угрюм и одинок. Он попросту колотил своих товарищей по упряжке. В остальном он не замечал их. Они уступали ему дорогу, когда он проходил мимо, и даже самые дерзкие не осмеливались отнять у него мясо. Напротив, они поспешно проглатывали своё, боясь, как бы он его не отобрал. Белый Клык хорошо знал закон: угнетать слабого и повиноваться сильному. Свою долю мяса он поедал как можно быстрее. И горе той собаке, что не успела докончить! Рычание, вспышка клыков — и та собака взвывала о своей обиде к безучастным звёздам, пока Белый Клык доедал за неё её долю.

Впрочем, то и дело какая-нибудь собака вспыхивала бунтом и тут же бывала усмирена. Так Белый Клык не терял сноровки. Он ревниво берёг то одиночество, в котором держался посреди стаи, и часто дрался, чтобы его отстоять. Но такие схватки бывали недолги. Он был слишком быстр для остальных. Их вспарывали и они истекали кровью, не успев понять, что случилось, — их хлестали чуть ли не прежде, чем они начинали драться.

Столь же непреклонна, как упряжная дисциплина богов, была и дисциплина, которую Белый Клык поддерживал среди сородичей. Он не давал им ни малейшей воли. Он вынуждал их к неослабному почтению к себе. Меж собой они могли поступать как угодно — до этого ему не было дела. Но ему было дело до того, чтобы его оставляли в покое, в его одиночестве, уступали дорогу, когда он решал пройти среди них, и всегда признавали его власть. Стоило им чуть напружить ноги, приподнять губу или ощетиниться — и он бросался на них, безжалостный и жестокий, мигом убеждая их в ошибочности их поведения.

Он был чудовищным тираном. Власть его была тверда, как сталь. Он угнетал слабых с лихвой. Недаром был он подвергнут беспощадной борьбе за жизнь в дни своего щенячества, когда он и мать его, одни, без всякой помощи, выстояли и уцелели в свирепой стихии Северной глуши. И недаром научился он ступать мягко, когда мимо проходила высшая сила. Он угнетал слабых, но уважал сильных. И на протяжении долгого пути с Серым Бобром он и впрямь ступал мягко среди взрослых собак в стойбищах чужих людей-животных, которые встречались им на дороге.

Проходили месяцы. Путь Серого Бобра всё длился. Долгие часы на тропе и упорный труд в упряжке развивали силу Белого Клыка, и казалось, будто его умственное развитие уже почти завершено. Он до тонкостей узнал мир, в котором жил. Взгляд его был мрачен и трезво-беспощаден. Мир, каким он его видел, был миром жестоким и грубым, миром без тепла, миром, где не существовало ни ласки, ни привязанности, ни светлых сладостей духа.

Он не питал привязанности к Серому Бобру. Правда, тот был богом, но богом самым свирепым. Белый Клык рад был признавать его владычество, но владычество, основанное на превосходящем уме и грубой силе. Было нечто в самой ткани существа Белого Клыка, что делало это владычество желанным для него, иначе он не вернулся бы из Северной глуши тогда, когда вернулся, чтобы принести свою присягу. В его природе были глубины, которых никто ещё не касался. Доброе слово, ласковое прикосновение руки Серого Бобра, быть может, отозвались бы в этих глубинах; но Серый Бобр не ласкал и не говорил добрых слов. Не таков был его обычай. Первенство его было дикарским, и правил он по-дикарски, вершил правосудие дубиной, карал провинность болью удара и награждал заслугу не лаской, а лишь тем, что удерживал удар.

И потому Белый Клык ничего не знал о том рае, что могла таить для него человеческая рука. К тому же он не любил рук людей-животных. Он относился к ним с подозрением. Правда, иной раз они давали мясо, но чаще причиняли боль. От рук лучше было держаться подальше. Они швыряли камни, орудовали палками, дубинами и кнутами, раздавали шлепки и оплеухи, а коснувшись его, ловко умели причинить боль щипком, вывертом и рывком. В чужих селениях он сталкивался с руками детей и понял, что и они жестоки и способны ранить. К тому же однажды ковыляющий малыш едва не выткнул ему глаз. Из этих испытаний он вынес недоверие ко всем детям. Он не выносил их. Когда они подходили со своими зловещими руками, он вставал и уходил.

В одном селении на Большом Невольничьем озере, отваживая от себя зло человеческих рук, он пришёл к тому, что видоизменил закон, усвоенный им от Серого Бобра, а именно — что непростительнейшее преступление есть укусить кого-нибудь из богов. В этом селении, по обычаю всех собак во всех селениях, Белый Клык бродил в поисках пищи. Какой-то мальчишка рубил топором мёрзлое лосиное мясо, и щепки летели в снег. Белый Клык, проскользнув мимо в поисках еды, остановился и принялся есть эти щепки. Он видел, как мальчишка отложил топор и взял увесистую дубину. Белый Клык отскочил в сторону как раз вовремя, чтобы уклониться от опускавшегося удара. Мальчишка погнался за ним, а он, чужак в этом селении, метнулся меж двух вигвамов и очутился загнанным в угол у высокого земляного откоса.

Бежать Белому Клыку было некуда. Единственный выход был меж двух вигвамов, а его-то и стерёг мальчишка. Держа дубину наготове, он надвигался на загнанную добычу. Белый Клык был в ярости. Он встал против мальчишки, ощетинившись и рыча, оскорблённый в своём чувстве справедливости. Он знал закон добычи. Всё, что бросают на съедение, — вроде этих мёрзлых щепок, — принадлежало той собаке, что нашла его. Он не сделал ничего дурного, не нарушил никакого закона, а между тем этот мальчишка готовился избить его. Белый Клык едва ли сознавал, что произошло. Он сделал это в приливе бешенства. И сделал так стремительно, что и мальчишка ничего не понял. Мальчишка знал лишь, что его каким-то непостижимым образом опрокинуло в снег и что рука его, державшая дубину, была разодрана зубами Белого Клыка.

Но Белый Клык знал, что нарушил закон богов. Он вонзил зубы в священную плоть одного из них и не мог ждать ничего, кроме самой страшной кары. Он бросился к Серому Бобру и присел за его защищавшими ногами, когда укушенный мальчишка со своей роднёй явился требовать отмщения. Но они ушли, так и не насытив своей мести. Серый Бобр вступился за Белого Клыка. Заступились и Мит-са с Клу-куч. Белый Клык, вслушиваясь в перепалку и наблюдая гневные жесты, понял, что поступок его оправдан. Так он узнал, что боги бывают разные. Есть его боги, и есть другие боги, и меж ними лежит различие. Справедливость или несправедливость — всё едино, от рук собственных богов он должен принимать всё. Но он не обязан сносить несправедливость от чужих богов. Отвечать на неё зубами — было его правом. И это тоже был закон богов.

Не успел кончиться день, как Белому Клыку предстояло узнать об этом законе побольше. Мит-са, собиравший в лесу хворост в одиночку, повстречал того самого укушенного мальчишку. С ним были и другие мальчишки. Посыпались злые слова. А затем все мальчишки набросились на Мит-са. Ему приходилось туго. Удары сыпались на него со всех сторон. Белый Клык поначалу лишь смотрел. То было дело богов, и не его забота. Но тут он понял, что это Мит-са, один из его собственных богов, которого избивают. Не рассудок побудил Белого Клыка к тому, что он сделал. Бешеный порыв гнева бросил его прямо в гущу дерущихся. Пять минут спустя вся местность была усеяна бегущими мальчишками, и многие из них роняли на снег кровь в знак того, что зубы Белого Клыка не были праздны. Когда Мит-са рассказал об этом в лагере, Серый Бобр велел дать Белому Клыку мяса. Он велел дать много мяса, и Белый Клык, объевшийся и сонный у костра, понял, что закон получил своё подтверждение.

В русле этих испытаний Белый Клык постиг и закон собственности, и долг её защиты. От охраны тела своего бога до охраны его имущества был лишь один шаг, и этот шаг он сделал. Всё, что принадлежало его богу, надлежало оборонять от всего света — вплоть до того, чтобы кусать других богов. Такой поступок был не только святотатственным по природе, но и чреватым опасностью. Боги были всесильны, и собака им была не ровня; и всё же Белый Клык научился встречать их грудью, свирепо-воинственный и бесстрашный. Долг вставал выше страха, и боги-воры научились не трогать имущества Серого Бобра.

Одно, в связи с этим, Белый Клык усвоил быстро — а именно, что бог-вор обычно бывает богом трусливым и склонен убегать при первом же сигнале тревоги. Понял он и то, что от его сигнала тревоги до появления Серого Бобра на подмогу проходит совсем немного времени. Он смекнул, что вора обращает в бегство не страх перед ним, а страх перед Серым Бобром. Белый Клык не подавал тревоги лаем. Он никогда не лаял. Способ его был иным: он бросался прямо на пришельца и, если удавалось, впивался в него зубами. Оттого что он был угрюм и одинок и не имел дела с другими собаками, он на редкость годился в стражи хозяйского добра; и в этом его поощрял и наставлял Серый Бобр. А в итоге Белый Клык становился всё свирепее, неукротимее и одиноче.

Проходили месяцы, всё крепче и крепче скрепляя договор меж собакой и человеком. Это был тот древний договор, что первый волк, пришедший из Северной глуши, заключил с человеком. И, подобно всем волкам и диким собакам, что после него поступили так же, Белый Клык сам, своим путём, выработал условия этого договора. Условия были просты. За обладание богом из плоти и крови он отдавал собственную свободу. Пища и огонь, защита и товарищество — вот часть того, что получал он от бога. Взамен он охранял имущество бога, защищал его тело, работал на него и повиновался ему.

Обладание богом подразумевает служение. Служение Белого Клыка было служением долга и трепета, но не любви. Он не знал, что такое любовь. У него не было опыта любви. Кичи была далёким воспоминанием. Мало того: не только оставил он Северную глушь и своих сородичей, когда отдал себя человеку, — но и условия договора были таковы, что, доведись ему снова встретить Кичи, он не покинул бы своего бога, чтобы уйти с ней. Верность человеку была для него неким законом его существа, что был выше любви к свободе, к сородичам и к своей крови.