Сад за северной стеной

# Сад за северной стеной

## I

Мужской Свято-Никольский скит стоял на острове посреди Ладоги — тридцать минут на катере от большой земли, если озеро спокойно. Зимой — только по льду, если лёд держит. Если не держит — ты остаёшься.

Брат Иоанн — в миру Иван Дмитриевич Горин, сорок один год, бывший военный хирург — остался добровольно. Восемь лет назад он пришёл сюда после второй командировки, из которой вернулись не все. Его руки — руки, сшивавшие артерии под обстрелом — теперь месили тесто в монастырской пекарне, и это было правильно. Хлеб не умирает на операционном столе.

Он не принимал постриг. Настоятель не торопил. «Живи, — говорил отец Серафим. — Когда будешь готов, скажешь. Или не скажешь. Бог терпелив.»

Иоанн был почти готов.

Почти.

## II

Вертолёт упал в декабре, в первый день настоящих морозов. Геологическая экспедиция — четыре человека, из которых выжили двое. Их нашли рыбаки и привезли к монастырским стенам, потому что до ближайшей больницы — сорок километров по льду, который ещё не встал.

Одного — мужчину с переломом ключицы — удалось отправить на материк с рыбаками. Вторую — нет. У неё был пневмоторакс, перелом трёх рёбер и рваная рана на бедре. Транспортировка убила бы её.

Отец Серафим посмотрел на Иоанна. Иоанн посмотрел на свои руки — руки пекаря, которые когда-то были руками хирурга.

— У меня нет инструментов, — сказал он.

— У тебя есть руки, — ответил настоятель.

Её звали Дина. Дина Ревякина, тридцать шесть лет, не геолог — ботаник. Изучала арктическую флору. В её рюкзаке, который каким-то чудом уцелел, были гербарные папки, полевой дневник и маленький нож для срезания образцов, который Иоанн использовал вместо скальпеля.

Он дренировал плевральную полость трубкой от капельницы, которую нашёл в монастырской аптечке. Зашил рану нитками, вымоченными в спирте. Она была без сознания первые двое суток, и это было милосердием — для неё и для него.

На третий день она открыла глаза.

## III

У неё были глаза цвета ладожской воды в июле — зелёные с серым, с золотыми крапинками, которые Иоанн заметил и тут же возненавидел себя за то, что заметил.

— Где я? — спросила она. Голос сухой, потрескавшийся.

— В монастыре, — сказал он.

— В мужском?

— Да.

Она закрыла глаза. Тень улыбки тронула её запёкшиеся губы.

— Звучит как начало плохого романа.

Он не улыбнулся. Но что-то внутри него — что-то, о чём он думал, что ампутировал вместе с прошлой жизнью — шевельнулось.

## IV

Она выздоравливала медленно. Лёд так и не встал — аномально тёплый декабрь, потом январь со штормами. Эвакуация откладывалась. Дину поселили в гостевой келье, отделённой от братских коридором и двумя запертыми дверями. Иоанн менял ей повязки дважды в день. Настоятель благословил. Братия молчала, но Иоанн чувствовал их взгляды — не осуждающие, нет. Тревожные.

Дина не была красива в том смысле, в каком это слово используют для журнальных обложек. У неё было лицо человека, который проводит жизнь на ветру — обветренные скулы, тонкие морщины вокруг глаз, руки с коротко стриженными ногтями и заусенцами. Но она была настоящей. Настолько настоящей, что рядом с ней всё монастырское существование Иоанна вдруг показалось ему фреской — красивой, но плоской.

Она много говорила. Не от пустоты — от привычки думать вслух. Рассказывала о растениях, которые выживают в вечной мерзлоте, о лишайниках, которым тысячи лет, о семенах, способных прорасти после столетий сна.

— Знаете, что самое удивительное? — сказала она однажды, когда он менял ей повязку на бедре, стараясь не касаться кожи дольше необходимого. — Семена лотоса могут ждать прорастания тысячу двести лет. Тысячу двести, Иоанн. Они лежат в земле, мёртвые на вид, и всё это время внутри них — жизнь. Просто ждёт.

Он промолчал. Но его руки — руки, которые он приучил не дрожать ни при каких обстоятельствах — дрогнули.

Она заметила.

Она ничего не сказала.

Но с этого момента что-то изменилось. Каждый раз, когда он входил в её келью, воздух становился другим — гуще, теплее, будто невидимое растение распускалось между ними, выбрасывая корни и побеги.

## V

В конце января она впервые встала. Иоанн дал ей свою трость — старую, из можжевельника, — и она начала выходить в монастырский двор. Короткие прогулки, десять минут, пятнадцать.

Она обнаружила сад за северной стеной.

Это был заброшенный участок: когда-то монахи выращивали здесь лекарственные травы, но последний травник умер двадцать лет назад. Теперь здесь были только мёрзлая земля, несколько одичавших кустов шиповника и остов теплицы с выбитыми стёклами.

Дина стояла посреди этого запустения, опираясь на трость, и её глаза блестели.

— Иоанн, — сказала она. — Здесь можно вырастить что угодно. Почва прекрасная. Стена защищает от северного ветра. Если восстановить теплицу...

Он смотрел не на сад. Он смотрел на неё — как ветер треплет её короткие тёмные волосы, как она щурится на зимнее солнце, как её пальцы растирают комок земли с такой нежностью, с какой он видел, как матери трогают лица новорождённых.

— Вам скоро уезжать, — сказал он. Слова вышли грубее, чем он хотел.

Она посмотрела на него. Долго. Тем взглядом, от которого хотелось одновременно бежать и врасти в землю.

— А если не скоро? — спросила она тихо.

## VI

Лёд встал в феврале. Дорога на материк открылась. Настоятель связался с епархией, организовал транспорт. Через три дня за Диной должен был прийти снегоход.

Накануне вечером Иоанн делал последний осмотр. Рана зажила, рёбра срослись. Ей больше не нужен был врач.

Она сидела на кровати в келье, он — на табурете напротив. Между ними — шестьдесят сантиметров каменного пола. Вселенная.

— Я написала в институт, — сказала Дина. — Попросила командировку. Исследование флоры ладожских островов. Мне могут одобрить.

Он молчал.

— Я могла бы вернуться весной. Восстановить сад. Монастырю нужен травник.

Он молчал.

— Иоанн.

— Иван, — сказал он, и собственное имя обожгло ему горло, как спирт на открытую рану. Он не произносил его восемь лет. — Меня зовут Иван.

Она протянула руку. Не к его лицу — к его руке. Той самой, которая резала, шила, месила тесто, и которая теперь лежала на колене, сжатая в кулак.

Её пальцы — пальцы, привыкшие к земле и стеблям — коснулись его костяшек. Легко. Как касаются растения, чтобы проверить, живое ли.

Он разжал кулак.

Их пальцы переплелись.

Тишина монастыря была оглушительной. Где-то капала вода. Где-то скрипело дерево. Где-то за стеной Ладога ворочала льдины.

— Я не знаю, что делать, — сказал он, и это было самое честное, что он произнёс за восемь лет.

— Знаешь, — ответила она. — Семя знает, как прорасти. Ему не нужна инструкция. Ему нужно только решить, что пора.

Он поднёс её руку к лицу. Не к губам — к щеке. Прижал. Закрыл глаза.

Под его веками было красно от свечного света, и в этой красноте расцветало что-то — не грех, не слабость, не падение. Что-то древнее монастырских стен, древнее обетов и уставов.

## VII

Утром Дина уехала. Иоанн стоял у ворот и смотрел, как снегоход удаляется по льду, становясь чёрной точкой на белом.

Потом пошёл в сад за северной стеной.

Земля была мёрзлой. Шиповник — мёртвым на вид. Теплица — разрушенной.

Он опустился на колени. Снял перчатки. Голыми руками тронул землю — ту самую, которую она растирала в пальцах.

В кармане его подрясника лежал конверт, который она оставила на кровати. Он ещё не открыл его. Он знал, что внутри — не письмо. Там были семена.

И он знал, что посадит их.

Вопрос был только один — останется ли он за стеной, чтобы смотреть, как они всходят, или выйдет за ворота, когда лёд сойдёт и откроется вода?

Колокол ударил к заутрене. Иоанн стоял на коленях в мёрзлом саду, сжимая конверт с семенами, и впервые за восемь лет не знал, в какую сторону повернуться — к храму или к озеру, по которому уехала она.