Отзывы на маркетплейсе

Сын в библиотеке: — Мам, а почему книги стоят и никто не берёт? — Люди читают электронные. — А эти книги знают? — Что знают? — Что их бросили. Они же стоят и ждут. Как папа на остановке, когда ты не приехала. Библиотекарь отвернулась. Я тоже.

Отдам рукопись. Финалист трёх конкурсов. Жюри плакало. Один член жюри пропал. Шучу. Просто перестал отвечать на звонки. И переехал. И сменил фамилию. Рукопись гениальная, забирайте.

— Корректор, вы проверили рукопись? — Да. Нашёл 847 ошибок. — Ого! Исправили? — 846. Одна на странице 203 исправила себя сама. Пока я спал. И добавила три новых. — Это... невозможно. — Я тоже так думал. А потом она подписала мне записку: «Не лезь».

Княгиня Вера Николаевна Шеина вернулась домой уже затемно. Экипаж остановился у парадного подъезда, лакей отворил дверцу, но она ещё несколько мгновений сидела неподвижно, глядя перед собой, — так сидят люди, которые боятся, что первый же шаг разрушит то хрупкое, стеклянное нечто, которое они несут в себе. Музыка ещё звучала в ней. Вторая соната Бетховена — Largo Appassionato — продолжала жить где-то под сердцем, и каждая нота была словом, которое она наконец поняла, но слишком поздно.

Ещё десять лет назад идея о том, что искусственный интеллект будет помогать писать романы, казалась сюжетом из научной фантастики. Сегодня AI-помощники стали реальным рабочим инструментом тысяч авторов по всему миру — от начинающих блогеров до профессиональных романистов. Но как именно нейросети меняют литературное ремесло? И главное — не заменят ли они живых писателей? Давайте разберёмся без паники и без розовых очков, опираясь на факты, примеры и практический опыт.

Тетрадь эта была найдена между страницами дорожного журнала Печорина, вложенная в конверт без надписи. Листы пожелтели, чернила местами выцвели, но почерк был тот же — мелкий, торопливый, наклонённый вправо, — почерк человека, который привык записывать мысли на ходу, точно боясь, что они ускользнут прежде, чем перо коснётся бумаги. Первая запись была помечена датой, которая приходилась на три месяца после его отъезда из Кисловодска, и начиналась так, как Печорин обыкновенно начинал свои записи — без предисловий, без оправданий, с той холодной точностью хирурга, который вскрывает самого себя.