Кортасар умер 42 года назад — но его главный роман до сих пор никто не дочитал до конца

Двенадцатого февраля 1984 года в Париже умер человек, который научил весь мир читать книги задом наперёд. Хулио Кортасар — аргентинец, который жил во Франции, писал на испанском и думал на каком-то языке, которого ещё не изобрели. Сегодня ему 42 года как мёртвому, и это, пожалуй, самая кортасаровская фраза, которую можно произнести.

А теперь честно: вы читали «Игру в классики»? Целиком? По обоим маршрутам? Если да — вы либо врёте, либо принадлежите к тому редкому виду людей, которые дочитывают инструкции к стиральным машинам. И в этом весь парадокс Кортасара: его обожают миллионы, цитируют тысячи, а по-настоящему прочли — единицы.

«Игра в классики» (Hopscotch, 1963) — это роман, который можно читать минимум двумя способами. Первый: как обычную книгу, от первой главы до пятьдесят шестой. Второй: по авторской «таблице инструкций», прыгая между главами в безумном порядке — 73, 1, 2, 116, 3, 84... И вот что самое издевательское: это два разных романа. Кортасар буквально спрятал вторую книгу внутри первой, как контрабандист прячет виски в чемодане с двойным дном. За шестьдесят лет до интерактивных сериалов Netflix этот долговязый аргентинец с лицом уставшего борзого щенка изобрёл выбор читателя.

Но давайте на секунду забудем про «Классики». Потому что если Кортасар для вас — это только Hopscotch, то вы знаете его примерно так же хорошо, как знаете своего соседа по лестничной клетке: в лицо видели, а что у него за стеной — понятия не имеете.

Возьмём «Слюни дьявола» — рассказ из сборника «Blow-Up and Other Stories» (1959). Фотограф снимает случайную сцену в парке. Потом проявляет плёнку и понимает, что запечатлел что-то жуткое. Или не запечатлел. Или запечатлел, но не то, что думал. Микеланджело Антониони превратил этот рассказ в культовый фильм «Фотоувеличение» (Blow-Up, 1966), и сам Кортасар потом говорил, что Антониони снял «великолепный фильм, который не имеет ничего общего с моим рассказом». И оба были правы. Это же Кортасар — у него даже экранизация существует в параллельной реальности.

А «62. Модель для сборки» (62: A Model Kit, 1968)? Это роман, который вырос из 62-й главы «Игры в классики» — той самой, которую половина читателей пропустила. Кортасар взял один абзац собственного текста и развернул его в целую книгу. Представьте, что Толстой написал бы отдельный роман на основе одного предложения из «Войны и мира». Звучит безумно? Добро пожаловать в мир Кортасара, тут все безумные, располагайтесь.

Теперь о главном: почему этот человек, умерший в 1984-м, до сих пор актуален? Не в том банальном смысле, что «классика бессмертна» — это можно сказать о любом покойнике с книгой. Кортасар актуален конкретно, практически, до зубного скрежета. Он изобрёл нелинейное повествование до эпохи гипертекста. Он играл с форматом до того, как это стало мейнстримом. Он размывал границу между читателем и автором, когда слово «интерактивность» ещё не родилось.

Каждый раз, когда вы смотрите «Чёрное зеркало: Бандерснэтч» и выбираете, что герою съесть на завтрак, — где-то в литературном раю Кортасар закуривает очередную трубку и ухмыляется. Каждый раз, когда современный автор ломает четвёртую стену, обращается к читателю напрямую или нарушает хронологию — это эхо Кортасара. Он был не просто писателем, он был вирусом, заразившим всю последующую литературу.

Есть ещё кое-что, о чём почему-то мало говорят. Кортасар был политически ангажирован — поддерживал Кубинскую революцию, был в восторге от сандинистов в Никарагуа. И при этом оставался тончайшим стилистом. В наше время, когда «политический автор» автоматически означает «скучный автор», Кортасар — живое (ну ладно, мёртвое) доказательство того, что можно иметь убеждения и при этом писать так, что у людей мурашки по коже.

Он родился в Брюсселе в 1914-м — случайно, потому что его отец был аргентинским дипломатом. Вырос в Аргентине. Уехал из неё в 1951-м, устав от перонизма, и больше не вернулся. Умер в Париже от лейкемии, хотя ходят упорные слухи, что на самом деле от СПИДа, полученного при переливании крови. Ему было 69 лет. Жизнь, как и его проза, оказалась полна двойных толкований.

Что действительно поражает — Кортасар был абсолютно серьёзен в своей несерьёзности. Его «Хронопы и фамы» — это сборник крошечных рассказов о существах, которые теряют мысли, путают реальности и живут в вечном удивлении. Звучит как описание половины современного человечества в эпоху TikTok. Хронопы — это мы: рассеянные, восторженные, немного потерянные. Фамы — это те, кто уверен, что знает, как устроен мир. Кортасар был на стороне хронопов. И спустя 42 года после его смерти, когда реальность стала настолько сюрреалистичной, что даже он бы поперхнулся своей трубкой, быть хронопом — это, пожалуй, единственный достойный способ существования.

Вот что забавно: мы живём в мире, который Кортасар описал точнее, чем любой футуролог. Мир, где реальность и фантазия перемешались до неразличимости. Мир, где одну и ту же историю можно рассказать десятью способами, и все будут правдой. Мир, где читатель стал соавтором, зритель — участником, а граница между игрой и жизнью стёрлась окончательно.

Так что если вы никогда не читали Кортасара — начните. Не с «Игры в классики», бога ради, — начните с рассказов. С «Непрерывности парков», например: две страницы, после которых вы неделю будете проверять, не читает ли кто-нибудь книгу о вас. А если вы уже читали — перечитайте. Потому что Кортасар — это тот редкий автор, который при повторном чтении становится не проще, а сложнее. Как головоломка, у которой каждый раз появляется новый слой.

Сорок два года без Кортасара. Число, которое, по Дугласу Адамсу, является ответом на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Кортасар бы оценил эту иронию. А потом написал бы рассказ, в котором число 42 оказывается дверью в параллельную реальность, где он всё ещё жив, курит трубку и посмеивается над нами, пытающимися дочитать его роман до конца.