Бедные люди: Последнее письмо, которое не дошло — Глава, которую не дописал Достоевский

Сентября 30-го.

Маточка, Варенька моя! Вот уж третий день как отправил вам письмо моё последнее, а ответа нет, и не будет, я знаю. Вы уехали. Карета увезла вас по Московскому тракту, а я стоял у окна и смотрел, как пыль оседала на мостовую, — и всё глядел, хотя и глядеть-то уж не на что было. Пыль осела, а я всё стоял.

Федора заходила ко мне сегодня утром. Принесла щей. Я не ел. Она положила на стол и ушла, ничего не сказав. Добрая она женщина, Федора; она понимает. Она ведь тоже плакала тогда, когда вы садились в карету, — я видел из окна. А Быков ваш стоял рядом, и всё торопил, и перчатку натягивал, и смотрел по сторонам — будто стыдился чего-то, будто ждал, что кто-нибудь помешает, и торопился оттого, что боялся. Я было хотел выбежать, но ноги не послушались. И что бы я сказал? Что?

Пишу вам это письмо, а отправлять-то и некуда. Адреса вашего степного имения не знаю. Может, Федора знает, — но я не спрашиваю. Я пишу, потому что не могу не писать. Привычка это, маточка. Вы три года были рядом, через двор, и каждый день я садился к этому столу и писал вам, и ждал ответа, и жил этим ожиданием, — а теперь писать некуда, а я всё пишу. Как собачка, которую хозяин бросил, а она сидит у двери и ждёт. Вот и я — собачка.

На службе сегодня Его Превосходительство изволили спросить, здоров ли я. «Что-то вы, Девушкин, нехороши», — сказали они. Я отвечал, что здоров совершенно, что благодарю покорнейше за участие. Но руки дрожали, и я три раза переписывал одну бумагу, и всё с ошибками. Емельян Иванович, сосед мой по столу, поглядывал и молчал. Он человек неглупый, Емельян Иванович; он, верно, понял.

А вечером, как вернулся домой, сел к окну. Окно-то — на ваш двор выходит. То есть на бывший ваш двор. Теперь там другие жильцы, — хозяйка сказала, что какой-то чиновник с семейством, с детьми. Двое детей, и они бегали по двору, и кричали, и смеялись. А я смотрел на ваше окно и видел, что занавески другие — жёлтые, с цветочками, — а у вас были белые, простые, чистые. И от этих жёлтых занавесок стало мне так горько, что я заплакал. Сам не знаю отчего — от занавесок. Глупо это, я знаю.

***

Октября 4-го.

Опять пишу вам, маточка. Четвёртое письмо уже — а отправить ни одного не могу. Лежат они стопкой у меня на столе, перевязанные ленточкой. Ленточку эту я нашёл у себя в кармане — она от того пакетика с леденцами, что вы мне подарили на Пасху. Помните? Я тогда сказал, что мне сладкого нельзя, что зубы, что доктор запретил, — а вы засмеялись и сказали: «Макар Алексеевич, вы как ребёнок!» И я съел все леденцы в тот же вечер, хотя зуб потом болел две недели.

Но я не о том. Я хотел написать о том, что со мной происходит, — а сам не могу понять, что именно. Вот хожу по улицам — и всё как прежде: извозчики кричат, торговки бранятся, чиновники спешат, — а я иду и не узнаю ничего. Как будто город тот же, а я — другой. Всё сдвинулось куда-то, и я сдвинулся, и ничего не стоит на своём месте.

Вчера проходил мимо кондитерской — той самой, на углу, где я вам купил однажды пирожное. Остановился, стал в окно глядеть, — а там, за стеклом, сидела барышня. Молоденькая, в голубом капоте, и читала книжку. И так мне показалось на одно мгновение — на одно только мгновение, маточка! — что это вы. Сердце так и ёкнуло. Но увидел — нет, не вы: лицо другое, волосы темнее. Но что-то было — в повороте головы, в том, как она страницу перевернула. И я стоял у этого окна, как дурак, минут десять, пока городовой не покосился.

А ночью не спал. Лежал и думал: зачем я вам тогда не сказал? Не о любви — нет, куда мне! Я старик, я нищий, я титулярный советник с протёртыми локтями. Но я мог сказать... Нет, не мог. Потому что говорить — значит назвать, а назвать — значит разрушить. А у нас с вами было такое, что назвать нельзя, можно только чувствовать.

***

Октября 11-го.

Маточка, Варенька! Сегодня случилось нечто удивительное. Пришёл домой со службы, а хозяйка говорит: «Вам письмо, Макар Алексеевич». Я так и обмер. Схватил — руки трясутся, — гляжу на конверт. Почерк незнакомый, казённый. Вскрыл — а там от Быкова управляющего. Пишет, что госпожа Быкова просила переслать адрес поместья. Вы, стало быть, помните обо мне!

И вот сижу перед стопкой ненаправленных писем и думаю: отправлять ли? Перечитал — стыдно стало. Ноющий, жалкий, слезливый старик. Напишу новое. Бодрое. Весёлое. Напишу, что у меня всё хорошо...

Нет. Не могу. Не умею я врать вам, Варенька. Вот правда: мне плохо. Потому что прежде, когда бывало худо, я знал, что завтра напишу вам, и вы ответите. А теперь — кому писать?

Посылаю все пять писем разом. Пусть знаете всё. Мне бы только знать, что вам хорошо. Быков не обижает ли? Тепло ли в доме? Есть ли у вас книги?

***

Октября 25-го.

Варенька! Варенька! Ответили! Вы ответили! Федора принесла мне ваше письмо утром — я ещё в постели был, — и я вскочил, и даже не оделся, и читал у окна при свете пасмурного утра, и руки тряслись, и строчки прыгали.

Вы пишете, что здоровы. Что Быков уехал в Москву и вы одна в доме. Что сад большой, и клёны пожелтели, и по утрам туман над прудом. Что скучаете. Что просите писать.

Просите писать! Маточка! Да ведь я для того только и живу! Вот сейчас сяду и напишу вам такое письмо, такое длинное, обстоятельное, подробное — обо всём: и о службе, и о погоде, и о соседях, и о том, как Федорин кот поймал мышь, и о том, как на Невском новый фонарь поставили, газовый, — всё-всё опишу!

Варенька, я думал, что умер. Три недели ходил как мёртвый. А сейчас — живой. От одного вашего письма — живой. Вот какая сила в вашем слове.

Я всё понимаю. Вы — там, а я — здесь. Вы замужем. Ничего не будет и не может быть. Я не герой из книжки. Я старый чиновник, который переписывает бумаги. Но мне и не нужно ничего, кроме того, что есть: кроме ваших писем, кроме знания, что вы есть, что вы живы, что вы иногда думаете обо мне.

Вот, Варенька, какие мы с вами бедные люди. Бедные — а всё-таки люди.

Ваш, навсегда ваш,
Макар Девушкин.

P.S. Книжку «Повести Белкина» посылаю вам. Издание хорошее, с виньеткой. Я, правда, опять без сахару остался, — но это ничего, это даже полезно. Доктор говорил, что сахар вреден. Вот видите, как всё хорошо устраивается!